Литературная критика 1841-1846 гг.

    СОДЕРЖАНИЕ
   

    Литературная критика. Библиография (1841-1846)
   

    1841
   
   "Суд в ревельском магистрате" Ф. Корфа. Части первая и вторая
   Русские народные сказки. Часть первая
   "Мозаисты" Ж. Санд
   "Перстень" А. А<мадио>
   "Бесприютный" И. Угрюмова
   Сто русских литераторов
   

    1842
   
   Альбомы избранных стихотворений
   Секрет Маши, или Средство выучиться музыке без помощи учителя
   Указатель С.-Петербурга, с планом
   Исторические сведения о жизни преподобной Евфросиньи, княжны Полоцкой
   Указатель губернских и уездных почтовых дорог в Российской империи
   "Человек с высшим взглядом, или Как выйти в люди" Е. Г. Части первая-четвертая
   Расписание трактов от С.-Петербурга до Москвы и других важнейших мест Российской империи
   Дитя-художник
   Русский патриот
   "Пять стихотворений" Н. Ступина
   "Кузьма Петрович Мирошев" М. Загоскина. Части первая-четвертая
   Поль де Кок
   "Два призрака" Фан-Дима. Части первая-четвертая
   "Драматические сочинения и переводы" И. Полевого. Части первая и вторая
   

    1843
   
   "Стихотворения" Н. Молчанова. Том первый
   "Были и небылицы..." И. Балакирева. Книжка первая
   "Аристократка" Л. Бранта
   "Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка человеческого рода" Ф. Булгарина. Выпуски I-III
   "Драматические сочинения и переводы" Н. Полевого. Части третья и четвертая
   "Письма г-жи Бесхвостовой"; "Голь хитра на выдумки" П. М.
   "Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого" Ф. Булгарина. Выпуск IV-VI
   Наполеон, сам себя изображающий
   "Торжество торжеств, или Канон святыя пасхи" Г. Долгомостьева
   "Казаки" А. Кузьмича. Части первая и вторая "Пан Ягожинский, отступник и мститель" А. П-ва.
   Части первая-третья
   "Краткая история грузинской церкви" П. Иосселиани
   "На сон грядущий" В. Соллогуба. Часть II
   "Путеводитель по городу и саду Павловску" П. Шторха; Указатель Павловска и его достопримечательностей
   Драматический альбом для любителей театра. Книжки 1 и 2
   "Стихотворения" Старожила
   Молодик на 1843 год. Часть первая
   "Михайло Чарнышенко, или Малороссия восемьдесят лет назад" П. Кулиша. Части первая-третья
   "Князь Курбский" Б. Федорова. Части первая-четвертая
   "Камчадалка" И. Калашникова. Части первая-четвертая
   

    1843-1844
   
   Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году. Статья первая
   Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году. Статья вторая и последняя
   

    1844
   
   Воскресные посиделки. Первый пяток
   Воскресные посиделки. Второй пяток
   "Булочная, или Петербургский немец" П. Каратыгина
   "Опыт Терминологического словаря..." В. Бурнашева. Том первый и второй
   Воскресные посиделки. Третий и четвертый пяток
   

    1845
   
   "Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году" А. Михайловского-Данилевского
   Полька в Париже и в Петербурге. <Рецензия 1> Полька в Париже и в Петербурге. <Рецензия 2>
   Физиология Петербурга. Часть первая
   "Тарантас. Путевые впечатления" В. Соллогуба
   Дедушка Крылов
   Физиология Петербурга. Часть вторая
   

    1846
   
   Новоселье. Часть третья
   "Русский крестьянин, или Гость с Бородинского поля" Б. Федорова
   "Сказка о мельнике-колдуне, хлопотливой старухе, о жидках и батраках" Е. Адипанова
   "Красное яичко на светлодневный праздник" И. Д. "Неизвестный особа" Н. Черняева
   
   
   ================================================================
   
   
   ================================================================
   
   

    1841
   

    Суд в ревельском магистрате. Роман из истории

    Эстляндии XVI столетия. Сочинение Ф. Ф. Корфа.

    СПб., 1841. Две части.
   Зстляндский рыцарь Готфрид фон Шерцвальд в память выздоровления своей единственной дочери обещал взять на воспитание сироту и отдать ей половину имения. Выбор его пал на Альбертину, подкинутую еще младенцем в Систертинском монастыре. Игуменья с радостью согласилась отдать Альбертину, но не прежде, как ей минет семнадцать лет, а до этого времени она должна была остаться в монастыре. С некоторого времени Альбертина замечала, что у окон ее кельи часто останавливается пожилой человек, что ей очень не нравилось, а мимо окон еще чаще проезжает на коне молодой рыцарь, что ей было очень по сердцу. Вот однажды у Шерцвальда бал, на нем и Альбертина, и пожилой человек (Роберт Кербуш), и прекрасный всадник (Иоанн фон Икскуль). Икскуль влюбляется в Альбертину, танцует с ней, а пожилой человек только посматривает... С бала Альбертина в сопровождении няньки и четырех конюхов возвращается домой; вдруг нянька с беспокойством замечает, что они не туда едут... Как скоро они выехали за город, конюхи погнали быстрее; старуха упала с лошади; к Альбертине подскакал пожилой человек и на всем скаку заключил ее в свои объятия. Вдруг скачет другой всадник и вырывает из рук похитителя бесчувственную Альбертину; Кербуш скрывается. Спаситель погибавшей невинности, Икскуль, привозит ее в дом обеспокоенного Шерцвальда, и там, по общему согласию, Икскуля нарекают женихом Альбертины. В это время Икскуль сдружился с одним благородным рыцарем Эйзенфельсом, жил с ним душа в душу в Ревеле и наконец уехал вместе с ним в замок Ризенберг, где и принялся делать некоторые изменения и перестройки. В один вечер "приятели наши", выпив по нескольку кружек пива, разошлись; вдруг Эйзенфельс возвращается с расстроенным видом и на вопрос: "Что с ним сделалось?" - отвечает, что у него украли золотую цепь и мешок с деньгами. Икскуль бесится, что в его доме вор не уважил законов гостеприимства, и клянется повесить виновного. Золотая цепь тут очень кстати! Вещи находят у конюха Франца, и его запирают в тюрьму, хотя ни сам он, ни жена его нисколько не сомневаются в своей невинности... Сидит Франц в тюрьме да и думает, как это его за золотую цепь будут вешать; вдруг вдали свет; показываются два человека и велят ему бежать за черту владений Икскуля, где он будет свободен. Франц повинуется и, переехав черту, останавливается отдохнуть в гостинице. Туда же заезжают и "наши приятели" мимоездом в Ревель. Увидя Франца, Икскуль снова беснуется и без церемонии велит его повесить, что тут же и совершается; после этого успокоенные друзья прибыли в Ревель уже "без дальнейших приключений". Теперь оставим на минуту "наших приятелей" и обратимся к "их приятелю" Тарсбаху. Он влюблен в дочь ростовщика Шредера, Луизу, и в отсутствие отца ее приходит к ней. Вдруг подле спальни слышны голоса; Тарсбах прячется под кровать и слышит разговор, из которого узнает, что Икскуль в опасности и что за повешенного Франца ему самому придется плохо. Когда, наконец, дело касается намерения оклеветать Икскуля насмерть, он в бешенстве выскакивает из-под постели, бежит к заговорщикам и падает от руки одного из них с криком "Спасите Икскуля!" По мнению нашему, эта сцена чисто комическая, и потому мы было не ожидали от нее важных последствий, однако ж вышло напротив. Несмотря на то что Луиза "некоторым образом" предуведомила Икскуля об угрожавшей ему опасности, он мало об том заботился и по своей доверчивости попал в руки к Шредеру; Шредер вместе с "одним из наших приятелей", Эйзенфельсом, который, как оказывается, есть тот же Роберт Кербуш, тайный враг Икскуля, упрятывает его в ревельский магистрат, где и обвиняет в безвинном "повешении" Франца, доказывая, что вещи были к нему подложены. Икскуль смеется над ним, его сажают в тюрьму до следующего дня, в который обещают поступить по законам, т. е. казнить... Между тем в замке Шерц-вальда стали беспокоиться об Икскуле. Роберт был рад, как дьявол, что доконал своего соперника и наконец может
   увести Альбертину. "Да скажите наконец, кто эта девушка?" - спрашивает его Лена, его старая домоправительница. "Альбертина такая-то", - отвечает он... "Боже! она дочь ваша!" Теперь надо сказать, что Роберт некогда был "корсаром", что в простонаречии значит морским разбойником, и когда уезжал на грабежи, то оставлял жену на попечение ростовщика Шредера, говоря, что если у него не будет детей, то половину имения он ему откажет. У жены вскоре после отъезда Роберта родилась дочь, которую Лена по приказанию Шредера и подкинула в монастырь, а сказывать об этом до самой развязки романа боялась... Роберт перестает быть дьяволом, в испуге бежит к Шерцвальду и объясняет ему положение Икскуля. Все рыцари в негодовании на поступок магистрата, клянутся вырвать жертву из рук судей. Они летят к городским воротам, вассалы Икскуля скачут с другой стороны... ворота заперты. Они их не без больших усилий наконец разламывают...
   
   "Зрелище, представившееся рыцарям, оцепенило их. Обезглавленное тело Икскуля лежало на камнях подворотного свода. Общий невольный крик вырвался у присутствовавших. Эйзенфельс бросился обнимать труп казненного".
   
   Он на нем умер.
   
   "Весть о казни Икскуля распространилась по Ревелю с быстротою молнии; она в один миг проникла всюду.
   Вечером того же дня две женщины бросились с Вышегородского обрыва в море.
   То были Альбертина и Луиза".
   
   Если в этом романе нет слишком сильных, резко очерченных характеров, зато в нем есть главная стихия романа - занимательность и правильный русский язык, - достоинство в наше время также немаловажное.
   
   

    Русские народные сказки. Часть первая. СПб., 1841.

    Собрал И. Сахаров.
   
   Русские песни, предания, пословицы, суеверные страхи, наконец, русские сказки - без сомнения, заслуживают большого внимания: они - память нашего давно минувшего, они - хранилище русской народности. Большой благодарностью обязаны мы почтенному И. Сахарову, который, не убоясь, посвятил себя изысканиям русской старины. Ныне он приступил к изданию русских народных сказок и первую часть их выдал уже в свет. Когда сказки выйдут вполне, то это будет неоцененный подарок для русской литературы. Первая книга издана опрятно и изящно и снабжена дельными примечаниями, необходимыми в подобном издании. В начале находятся следующие предварительные статьи: 1) Обозрение русских сказок, 2) Список русских сказок, 3) Библиографическая роспись, 4) Издания русских сказок. Всё это составлено умно и отчетливо и показывает, что автор смотрит на свой предмет с настоящей точки зрения, а это подает надежду, что мы наконец будем иметь дельное издание русских сказок. В первой части шесть сказок, между которыми находится сказка "О Ерше Ершове сыне Щетинникове", бывшая в "Литературной газете". Любопытен приведенный собирателем образчик искажения и прибавлений, какие приключились с этой сказкой в лубочном издании:
   
   "Она напечатана на листе. Верхнюю часть занимает изображение, а нижнюю - повесть. Средину картины занимает озеро, где плавают рыбы, действующие в сей истории. Вокруг озера изображены люди, действующие с ершом. Таких фигур находится тридцать три и все с особенными подписями. Вот для примера: 1) Послали в Муром Першу, велели заложить вершу. 2) Пришел Богдан, ерша бог дал. 3) Пришел Устин, ерша упустил. 4) Пришел Иван, ерша опять поймал. 5) Пришел Потап, стал ерша топтать. 6) Пришел Давыд, стал ерша давить. 7) Пришел сосед, бросил ерша в сусек. 8) Пришел Антроп, повесил ерша на кострок. 9) Пришел Лазарь, по ерша слазил. 10) Пришел Назар, понес ерша на базар".
   

    Мозаисты. Сочинение Ж. Занда. Перевел Михаил Р*.

    СПб., 1841.
   
   "Когда печальный северный ветер дует около старых елей наших, когда журавль во время утренней молитвы нашей, с которою встречаем мы тусклый и печальный рассвет, испускает свои отвратительные, тоску наводящие крики, могу ли я думать о чем другом, кроме убийства и крови? Большие зеленые привидения пляшут около лампы моей, изливающей свой слабый блеск, и я с беспокойством встаю, чтобы отыскать их" и проч. (см. "Предисловие", стр. 5 и 6).
   
   Точно, точно, почтенная баронесса, в такую ужасную погоду порядочной женщине больше нечего делать, как вязать чулок или думать об убийстве и крови, если нет охоты пуститься плясать вместе с большими зелеными привидениями. Не правда ли, читательницы?
   Прочитав начало поразительно нелепого предисловия г-жи Дюдеван, я с восхищением начал читать "Мозаистов", думая на каждой строке встретить раздирающие картины убийства и полные реки крови, - я до таких вещей страстный охотник. Читаю первую страницу - ничего; вторую, третью, четвертую, полкниги - даже не пахнет кровью! С стесненным сердцем продолжаю читать, всё еще утешаясь надеждою, что буду вознагражден сторицею; дочитываю - ив глазах у меня темнеет, книга летит под стол... Ужас, испуг, гнев, недоумение, удивление овладевают мною. Ни одного убийства, ни одного стакана крови. Мне страшно стало за г-жу Дюдеван: не помешалась ли она? Не клевета ли на ее славу эта книга? Долго я искал разгадки моему недоумению и наконец нашел ее. Впопыхах я не дочитал предисловия, в котором сказано, что "Мозаисты" писаны совсем не в такую погоду, в которую баронесса видит зеленые привидения и думает только об убийстве и крови, а "во время прекрасных летних ночей, при ясном свете луны" и пр.
   К чести летних ночей должно сказать, что "Мозаисты" довольно подробная (не знаю, верная ли?) картина нравов венецианских художников, хотя до чрезвычайности сухая и утомительная по однообразности и бедности содержания, которое всё состоит из вражды двух школ мозаистов - школы Цуккато и школы Бианкино. Цуккаты - артисты благородные и гениальные; Бианкины - подлецы. По их ложному доносу Цуккатов преследуют и сажают в тюрьму; но правда наконец торжествует, их освобождают; а Бианкины - порок - подвергаются достойному наказанию. И это мы читаем у г-жи Дюдеван! Господи! светопреставление приближается!
   Перевод хорош.
   
   

    Перстень. Предание города Б*, рассказанное Александром А...

    Москва, 1841 г.
   Предание буквы Б- с звездочкой, рассказанное буквою А- с точками, носит на себе печать изделий московских Афин, лежащих между Никольскими и Ильинскими воротами. Слог носит отпечаток местности, а самое происшествие дает ясное понятие о сценах, которые нередко бывают между упомянутыми воротами. Оно также напоминает несколько одну замысловатую комедию - "Волки в овчарне", об которой мы недавно говорили. Если б автор "Волков в овчарне" переложил в пиесу "Перстень", то мы, право, не знаем, которая из сих двух пиес была бы громче ошикана. В "Перстне" два молодца переряжаются не в волков, а в медведей. В таком виде они обворовывают крестьян, пока не попадают на "доку". Офицер с отрядом приезжает в деревню, ловит "медведей" и находит у них руку, которая некогда принадлежала его невесте, что он узнал по находящемуся на ней перстню. Перстня разбойники, как ни бились, снять с пальца не могли. Изволите видеть, какая оказия! Офицер с отчаяния заболел горячкою и впал в сумасшествие. Наконец небо сжалилось над бедными читателями "Перстня". Сумасшедший попросил выйти присутствовавших из комнаты; они вышли, - нельзя же не послушаться, когда офицер просит. Раздался выстрел, "Леонид распростертый лежал на полу с простреленною головою... и... слава богу!" галиматье конец.
   
   

    Бесприютный. Повесть, соч. Угрюмова.

    Москва, 1841 г.
   Напрасно автор назвал свое сочинение "Бесприютным", оно найдет себе приют там же, где находят его тысячи подобных несчастливцев. "На могиле красота виднее", - говорит автор и потому сперва ведет читателей на могилу, - вероятно, для того, чтобы видны были красоты его создания. Алмаз и в грязи виден! Героиня повести - баронесса, которая выражается слогом девичьих на голос:
   
   Саша, ангел, как не стыдно
   Вещь чужую к себе брать! - и проч.
   
   Она, видите, некогда также взяла к себе "вещь чужую", то есть завладела сердцем драгунского поручика. Поручик был сентиментален, а потому она ему изменила. Резон достаточный, как изволите видеть. Вся беда случилась оттого, что поручик опоздал воротиться к своей любезной несколькими минутами: видно, на станции лошадей не было или ось переломилась! У несчастной лопнуло терпение, и - она вышла за другого. Драгун умер с отчаяния. Невинная страдалица плачет и жалуется громко на станционных смотрителей и на непрочность экипажей, которые расстроили судьбу двух любящих существ, назначенных друг для друга. Удивительная логика, вполне достойная сего удивительного романа!
   
   

    Сто русских литераторов. Булгарин, Вельтман,

    Веревкин, Загоскин, Каменский, Крылов, Масальский,

    Надеждин, Панаев, Шишков. СПб. В тип. А. Бородина

    и коми. С десятью портретами и десятью картинками.

    Издание книгопродавца А. Смирдина.
   Мы долго не могли решить, к какому роду литературных явлений должно отнести великолепное издание А. Ф. Смирдина "Сто русских литераторов". Книга это, альманах или, наконец, журнал, выходящий однажды в год? После долгих размышлений мы решили, что "Сто русских литераторов" ни то, ни другое, ни третье, а просто "пантеон знаменитостей современной нам литературной эпохи". Да, господа! Что ни толкуйте, а "Сто русских литераторов" - пантеон знаменитостей! Вы станете возражать, скажете, что имеете полную надежду встретиться в "Ста" с такими авторами, которые могут соперничествовать разве с покойным А. А. Орловым, которого статья и портрет, по словам "Сына отечества" (см. в статье о 1-м томе "Ста литераторов"), также войдут в состав "Ста литераторов". Что же, господа? Разве Федот Кузмичев не столько же знаменит в своем роде, как Орлов в своем? Его читают, следовательно, почему не предположить, что в каком-нибудь классе людей, в каком-нибудь отдаленном углу благословенного русского царства, где-нибудь в уездном или даже в губернском городе он пользуется такою же знаменитостию, как Пушкин, Крылов и Жуковский во всех концах Руси! Конечно, между знаменитостью большая разница, но эта разница сглаживается тотчас, как скоро станут рядом в одной и той же книжке. Да, кто имел счастие попасть в "Сто литераторов", тот уже знаменит, хотя бы прежнее его поприще нисколько не давало ему права даже на звание плохого писателя. И в самом деле, как не поверить, что такой-то или такой-то господин знаменит, когда вы видите, что сочинение его напечатано со всевозможною отчетливостью, на веленевой бумаге, прекрасным шрифтом; когда вы видите, что при нем приложен портрет автора, гравированный на стали в Лондоне, с соблюдением всевозможной точности, от бородавки на лице до едва заметного пятнышка на халате; когда, наконец, вы видите, что над произведением "господина сочинителя" ломал голову художник, часто талантливый, чтобы украсить плод его фантазии картинкой? Неужели человек, для которого работало так много рук и голов, не знаменит?.. О нет, оборони вас бог от такой мысли! Итак, всякий, кто попал в "Сто литераторов", знаменит, следовательно, "Сто литераторов" есть "пантеон знаменитостей".
   Определив род, к которому относится великолепное издание Смирдина, нам остается только определить цель его. Вот уж тут мы решительно становимся в тупик; подумайте сами: мы можем только сказать, что, предпринимая свое издание, г. Смирдин, вероятно, хотел доставить публике чтение, которое было бы не только "полезно для ума и приятно для сердца", но и усладительно для глаз, что доказывается прекрасными картинками и портретами, на которые он не поскупился средствами, от него зависящими. Но пора к делу.
   Второй том "Ста литераторов" начинается статьей покойного А. С. Шишкова "Воспоминание о моем приятеле". В свое время Шишков играл немаловажную роль в русском литературном мире. Кто не знает, хоть по преданиям, этого грозного, восторженного воителя против вторжения иностранных языков в область русского слова? Шишков слишком далеко увлекся своею ненавистью к иностранным словам, но во всяком случае влияние его было полезно. Оно сделало столько, сколько именно нужно было сделать для очищения русского языка, которому тогда мешала идти вперед преобладавшая у русских писателен страсть испещрять свои фразы иноземными словами, совершенно без всякой пользы, единственно из какого-то литературного фанфаронства. Шишков часто заблуждался, слишком был пристрастен к своим мнениям, но он истинно желал добра русской литературе и ревностно делал всё то, что, по его понятиям, могло принести ей пользу.
   В статье, помещенной в "Ста", Шишков воспоминает о своем приятеле, Сергее Лаврентьевиче Львове. Сначала он рассказывает, как Львов пустил тарелкой в лоб Маркову, своему сопернику по остроумию. Далее о том, как Львов с воздухоплавателем Гарнереном, в присутствии знаменитых сановников и даже самого Александра I, сел в приготовленный шар и летал по воздуху. Некоторые нашли такой поступок неприличным и стали осуждать Львова. А. С. Шишков утешал его тем, что он совершил путешествие, на которое не всякий пустится:
   
   Хотя ум сердце и толкает,
   Твердя тихонько: "Полетим!" -
   Но сердце, сжавшись, отвечает:
   "Постой! посмотрим, поглядим!"
   
   В заключение автор рассказывает, как он застал Львова на смертном одре:
   
   "- Каков ты, Сергеи Лаврентьевич? - спросил я у него.
   - Да что сказать, - отвечал он, - большею частию чувств моих - зрения, вкуса, памяти - нагрузил я обоз и отправил его на тот свет, а здесь остаюсь налегке".
   
   Вскоре после этой остроты Львов умер.
   Чтоб познакомить читателей с прекрасною баснею нашего знаменитого баснописца И. А. Крылова, мы не находим ничего лучшего, как выписать ее вполне:
   
   Кукушка и петух
   
   "Как, милый петушок, поешь ты громко, важно!"
   - А ты, кукушечка, мой свет,
   Как тянешь плавно и протяжно:
   Во всем лесу у нас такой певицы нет!
   "Тебя, мой куманек, век слушать я готова".
   - А ты, красавица, божусь,
   Лишь только замолчишь, то жду я не дождусь,
   Чтоб начала ты снова...
   Отколь такой берется голосок?
   И чист, и нежен, и высок!..
   Да вы уж родом так - собою невелички,
   А песни - что твой соловей!
   "Спасибо, кум; зато, по совести моей,
   Поешь ты лучше райской птички!
   На всех ссылаюсь в этом я".
   Тут воробей, случась, примолвил им: "Друзья!
   Хоть вы охрипните, хваля друг дружку,
   Всё ваша музыка плоха!"
   
   —
   
   За что же, не боясь греха,
   Кукушка хвалит петуха?
   За то, что хвалит он кукушку.
   
   Варенька любит Холмина, а мать хочет выдать ее за Осипа Андреевича Кочку. Любовники страдают. В то время в город, где происходит действие, приезжает ревизор, генерал Зорин, у которого Холмин некогда служил адъютантом. По старой дружбе к прежнему своему подчиненному Зорин хлопочет за него у матери Варенькиной, и дело оканчивается свадьбой. Любовники радуются. Вот содержание рассказа г. Загоскина "Официальный обед". Кажется, коротко; кажется, при самом задорном желании испещрять бумагу черненькими каракульками нельзя расплодить этого сюжета более как на один печатный лист. И что же?.. Подивитесь удивительному искусству автора! Для того чтоб сказать, как две чувствительные души любили и страдали от злой матери и как наконец добродетельный генерал прекратил их страдания, ему понадобилось ровно сто одиннадцать страниц довольно убористой печати, большого формата... Прочь от нас мысль, что автор начал исписываться; умолкните вы, которые громко доказываете, что он даже совсем уже исписался! "Официальный обед" явно тому противоречит! Нет, фантазия его по-прежнему парит "в беспредельность", по-прежнему живо и изобретательно его воображение. Как же без того он мог бы исписать сто одиннадцать страниц на такую истасканную, обыкновенную идею! Труд тяжелый и едва возможный, но - честь и слава автору! - он совершил его со славою! Вы, может быть, хотите знать, чем же наполнил автор сто одиннадцать страниц, если для его идеи нужно было не более десяти... Он совершил такой большой подвиг, дело такой большой важности, что мы не смеем оставить ваш вопрос без внимания. Мы дадим вам случай изучить этот рассказ в той же степени, как мы его изучили. Вот чем:
   
   I. О том, по какой причине автор изобрел город Бабков, которого нет на карте, и о прочем - исписано......... 8 стр.
   II. Рассуждение о том, как Касьяна Гурьевича кусали мухи, "на что эта тварь создана", и о пр............ 26 -
   III. О том, как Чернобылин ел и похваливал свиную голову с хреном, и о пр...... 24 -
   IV. О том, что в городе Бабкове днем светит солнце, а ночью месяц, и о пр...... 22 -
   V. О том, что генерал Зорин был добродетелен, и о пр................ 10 -
   VI. О том, что ревизор и дворяне города Бабнова до обеда были голодны, а после обеда стали сыты, и о пр.......... 14 -
   VII. О том, по какому случаю Пахом Пахомыч чихнул кстати, и о пр......... 7 -
   —
   Итого 111 стр.
   
   Итог верен, следовательно, вы уже не можете более сомневаться в удивительном искусстве этого рассказа наполнить пустоту содержания чем попало и заслонять от читателя бледность и бесцветность главной мысли посторонними декорациями.
   С манерой разговоров действующих лиц г. Загоскина вы, вероятно, хорошо знакомы: она везде одинакова.
   
   "Марья Никитишна (целуя мужа). Ну что, мой друг Касьянушка, как ты почивал эту ночь?
   Касьян Гурьевич. Что, матушка, мухи замучили!
   Марья Никитишна. Проклятые!
   Касьян Гурьевич. И откуда их набралось? Видимо-невидимо!.. Да ведь как кусаются!
   Марья Никитишна. Негодные!
   Касьян Гурьевич. Уж я вертелся, вертелся! И так, и этак! нет! лезут в глаза - да и только!
   Марья Никитишна. Ах они, мерзкие! Вот, подумаешь, на что эта тварь создана!
   Касьян Гурьевич. Э! матушка, не наше дело! А ты <...> что?"
   
   Вам уже известно, что комизм г. Загоскина почти всегда основан на огромных туловищах, больших носах, поговорках, странностях и т. д. О комизме, каким проникнут "Официальный обед", вы можете судить по следующему отрывку:
   
   "Вот через минуту подъехала к крыльцу четырехместная карета, брякнули подножкою, зашумели в передней; вот раздалось ужасное пыхтенье в столовой, затрещали половые доски, и какое-то существо, среднее между человеком и годовалым быком, ввалилось в кабинет Касьяна Гурьевича. Представьте себе мужчину лет сорока, почти круглого, несмотря на то что он по росту годился бы в гренадерскую роту любого гвардейского полка. Конечно, в нашей сытной и хлебной России каждый помещик, живущий в отставке, имеет полное право быть толще и дороднее того, кто ест в день только по два раза и чем-нибудь занимается; нельзя также сказать, чтобы наше почтенное дворянство не пользовалось этим правом; но Алексей Андреич Чернобылин перешел все возможные границы. Говорят, будто бы в его застегнутый жилет помещалось человек До трех. Это необъятное туловище оканчивалось небольшою круглою головой с раздутыми щеками, маленькими глазами, вздернутым кверху носом и огромным ртом. Сделав несколько шагов, он задыхался и никогда не мог смеяться без того, чтобы не поперхнуться и не захрипеть, как будто бы у него в горле остановилась кость. Он очень любил говорить о политике, выписывал все русские журналы и гамбургские газеты и играл недурно в шахматы и отлично хорошо в бостон. Это были его любимые занятия. Иногда, для разнообразия, господин Чернобылин присоединял к этим занятиям еще одно весьма приятное времяпрепровождение: он бил хлопушкою мух" и проч.
   
   Образчиком остроумия автора в его новом произведении можно привесть следующее искажение известных стихов. Вот что поют на обеде в честь ревизора Зорина:
   
   Славься сим, Максим Петрович,
   Славься, нежная к нам мать!
   
   Очень остро и прилично. Мы, право, не знаем, почему ревизор рассердился за такое прекрасное приветствие и уехал, не кончив обеда. Автор описал нам его человеком благоразумным и добродетельным, а добродетельные люди за подобные вещи не сердятся.
   Вот вам данные, из которых вы можете вывесть заключение о новом произведении г. Загоскина, какое вам будет угодно.
   Картинка к статье г. Загоскина сделана г. Тиммом. Как художник сметливый и искусный, г. Тимм выбрал для своего рисунка сцену в повести самую эффектную. Он представил нам Чернобылина, с жадностию пожирающего свиную голову, и Касьяна Гурьевича с Марьей Никитишной, в глубоком молчании созерцающих процесс быстрого ее уничтожения. Кажется, так и видишь на лице их думу о том, как быстро исчезает на земле всё великое и прекрасное!
   Давно уже г. Булгарин не писал ничего, кроме фельетонных статеек и мелких рассказов для "Северной пчелы", так давно, что мы даже думали, что наконец он, оставаясь верным одному журнальному поприщу, отказался от всех других. Но мы ошиблись, или, может быть, г. Булгарин возвратился на старую дорогу невольно, уступив искушению честолюбия. Немудрено ему было увлечься желанием попасть в "пантеон знаменитостей", когда даже и те, которые сроду не занимались легкою литературою, принялись за повесть, чтоб добиться этой чести. Как бы то ни было, а г. Булгарин явился в "Ста" с огромною историческою повестию "времен очаковских и покоренья Крыма" - "Победа от обеда".
   Искрин, бедный чиновник, влюблен в дочь экзекутора Циттербейна, форменного злодея, с каким вы, вероятно, уже встречались в сочинениях г. Булгарина. Он тонок и бездушен, изворотлив и подл. Он всячески унижается перед своим начальником, оказывает ему всевозможные услуги, которые часто делает за него Искрин, допускаемый по сему случаю в его дом. Но вот тайная любовь Искрина открыта: Циттербейн выгоняет его из дому. Бедный юноша чуть не сошел с ума с отчаяния, чуть не сделался пьяницею, по примеру своего товарища Глазова, который пьет горькую чашу и топит в ней свое горе. После долгих стараний Искрину наконец удается попасть на обед к "светлейшему" и заслужить его внимание своею благородною физиономиею и одою, которую он написал в честь Потемкина. Заметив внимание "светлейшего" к Искрину, Циттербейн уже совсем другими глазами смотрит на бедного чиновника. К концу повести Искрин женился на своей любезной, разбогател, приобрел чины и отличия и стал жить припеваючи.
   Повесть не богатая ни содержанием, ни характерами, повесть, можно сказать, едва не худшая из повестей г. Булгарина, но, прочитав остальные статьи "Ста", вы скажете и за нее спасибо г. Булгарину. По крайней мере в ней видна цель, видна мысль, достойная внимания читателей; как она выполнена - дело другое! Г. Булгарин говорит сам в конце своего рассказа:
   
   "Правда, это не модный рассказ; в нем нет ни раздирающих душу чувствований, ни ужасных сцен, ни убийств, ни происшествий, притянутых, как говорится, за волосы, чтоб составить мудреную завязку, ни крученых фраз, ни вычурных картин. Это простые очерки правое того времени, которое мы привыкли хвалить по преданиям, не чувствуя превосходства настоящего времени. За верность красок ручаюсь, а за всё прочее - извините!"
   
   За г. Булгариным следует повесть г. Масальского "Осада Углича", знаменитого г. Масальского, автора "Стрельцов", "Регентства Бирона" и тому подобных исторических произведений. Г. Масальский и ныне остался верен себе: содержание его повести не только историческое, но даже, как он уверяет, оно взято из древней рукописи "О разорении града Углича, нарицающегося древле град Угло", приобретенной автором от тамошнего "старожила", в истине которой г. Масальский нисколько не сомневается.
   Стрелецкий голова Феодосии Алмазов приходит к монаху Авраамию.
   - Что привело тебя в мое уединенное жилище? - спрашивает монах.
   Алмазов отвечает, что он пришел к нему просить "суда".
   - Суда? - спросил удивленный старик. - На кого?
   - На мое собственное сердце, - отвечает стрелецкий голова, русский человек семнадцатого столетия. Пестрым, вычурным слогом героев новейших произведений Дюма и Дюканжа рассказывает Феодосии, что он влюблен в невесту своего брата Евгению. Монах советует ему покориться судьбе. Алмазов приходит домой. Евгения и сестра ее, резвая Лидия, встречают его радостными приветствиями, но он мрачен и задумчив по-прежнему. Вдруг приходит из Москвы известие, что царь Василий Иванович предан мятежниками в руки поляков. Русская кровь заиграла в стрельце: под именем шляхтича Ходзинского он пробирается в стан поляков; ротмистр Струсь принимает его к себе в службу. Ночью, когда поляки заснули после попойки, Алмазов идет в палатку царя и умоляет его бежать с ним. Вдруг входит пьяный Струсь с двумя товарищами; Алмазов, принужденный спасаться, бежит из палатки, садится на коня и уезжает, сказав озадаченному Струсю настоящее свое имя. Возвратясь в Углич, он одобряет своих подчиненных; они готовы защищаться не на живот, а на смерть. Между тем приближается свадьба Евгении с Илларионом; Евгения скучна; никто не знает причины ее печали, кроме ее сестры Лидии, которая догадалась, что Евгения любит Феодосия, и сказала ему о том. Феодосии, как человек добродетельный, приходит от того в ужас; ему жаль брата! Но вот к Угличу подходят поляки; начинается осада. Долго стрельцы держатся, наконец силы и средства их истощаются; приходится погибнуть. Чтоб спасти Евгению и Лидию, Феодосии вводит их на высокую колокольню; в то время поляки врываются в город и хотят поджечь церковь. Ужас Феодосия возрастает более и более. Кажется, нет никакого средства к спасению. О, помилуйте, в таких ли положениях были действующие лица у мадам Радклиф - да она их всегда спасала! Неужели г. Масальский ей уступит? Нет, он заставил Феодосия найти под церковью какой-то подземный ход до самого берега Волги, по которому и проводит своих героинь безопасно. Тут, на берегу Волги, Евгения вдруг расчувствовалась: под носом у своего жениха она призналась Феодосию, что любит только его одного и только с ним может быть счастлива. Феодосии в восторге, а его брат в отчаянии. Но Феодосия призывает долг службы к делу; он летит в опустошенный поляками город; пуля повергает его на землю; в то же время другая пуля пронзает насквозь сердце Евгении. Уж почему бы не сделать,, что одна и та же пуля пробивает сердце и Феодосия, и Евгении: оно бы еще эффектнее! Лидия плачет над трупом сестры. "Утешьтесь, матушка, - говорит ей Горов, - оба они теперь там! Ей-богу, матушка, там лучше, чем здесь!" Именно так! Вот в чем заключается сухая, тяжелая и донельзя растянутая повесть г. Масальского.
   За повестью следуют стихи г. Масальского "Дерево смерти". Не удивляйтесь: г. Масальский также и поэт. Разве вы не помните знаменитой поэмы г. Масальского "Терпи, казак, - атаман будешь"? Неужели вы ее не знаете? Как писатель основательный, г. Масальский хотел вполне передать себя потомству в "Ста литераторах" и потому не ограничился прозаической статьей. О достоинстве стихотворения, право, не знаем, что сказать; стихи плавны, гладки, ровны - и больше, право, сказать нечего! Есть, видите, в лесах Америки дерево, которое умерщвляет всякого, кто под ним садится. Таковую участь испытал и герой стихотворения г. Масальского. Вечная ему память!
   
   Что ты видишь, добрый молодец, во сне?
   Уж не свиделся ли с милою своей?
   Не целуешь ли приятелей-друзей?
   Не несешься ли на борзом ты коне,
   В поле чистом, по шелковой мураве,
   К белокаменной, родной твоей Москве?
   Посмотри: там Кремль как звездочка горит!
   Как он много ретивому говорит!
   Добрый молодец завидел Кремль вдали;
   Ну вот слезы градом тут и потекли.
   Он сдержал коня, на землю вмиг спрыгнул,
   И к земле родной устами он прильнул.
   "Боже! Боже! Я на родине опять!
   Я могу отца и мать своих обнять,
   Расцелую милых братьев и сестриц,
   Налюбуюсь вновь на русских на девиц.
   Между ними ждет одна давно меня!.."
   Он вскочил опять на борзого коня,
   И по полю полетел он соколом,
   По дороге только встала пыль столбом!
   Не горюй, не плачь, красавица! лечу!
   Умереть у ног от радости хочу!
   
   Признаемся откровенно, мы не совсем поняли, по какому случаю попала эта красноречивая строфа в американское стихотворение г. Масальского.
   Что за несчастье на статьи второму тому "Ста"! Даже авторы, от которых публика была вправе ожидать чего-нибудь если не хорошего, то по крайней мере занимательного, как нарочно на этот раз обманули ее ожидания, чтоб не отстать от своих товарищей. Вот, например, произведение г. Вельтмана "Урсул" далеко, очень далеко отстало от его первых произведений, хотя довольно близко подходит к последним, которые, по единогласному приговору журналистов, все значительно слабее первых.
   Мы всегда с удовольствием признавали в г. Вельтмане значительный талант поэтический, богатство воображения, художническое искусство очерчивать картины, часто полные высокой поэзии, легко и верно; мы первые радовались и отдавали дань удивления произведениям его, в которых находили такие достоинства, хоть не вполне, разбросанные в разных местах, без тщательной отделки и оконченности. Тем прискорбнее нам видеть, что талант г. Вельтмана с некоторого времени начал упадать или высказываться недостойным его образом. Всем известна литературная слабость г. Вельтмана ко всему странному, неестественному, можно сказать - дикому: дикость отражается почти на всех произведениях г. Вельтмана; в "Урсуле" она доходит до совершенной непонятности, чтоб не сказать больше... Кроме немногих страниц, написанных живо и увлекательно, языком понятным и одушевленным, напоминающим "прежнего Вельтмана", всё остальное манерно, бессвязно, туманно до крайности. Вы читаете и не понимаете, что к чему относится, что от чего происходит; перечитываете, не доверяя себе, по нескольку раз одну страницу, - и всё-таки не понимаете:
   
   "Ну, Роксандра, ты моя! - сказал я ей, когда мы остались одни. - Ты моя "мититика", душа, радость моя! Знаешь ли, сколько во мне огня? Посмотрим, серебряный источник мой, утолишь ли ты мою жажду? О, я высосу поцелуем душу из тела!.. Что, крепки ли мои объятия, а? Роксандра, что же ты? Целуй, называй, величай своим... Что же усмирела ты? Что ж ты уснула, как рыба на берегу? Что ж ты, как мокрая птица, опустила крылья? Отчего ты посинела, как свинец, и только однажды вздохнула? А проклятая! Видно, чужое сердце придавило тебя, чужая любовь убила громом! Что ж молчишь? Здесь не могила, я не гробовой твой камень - не холоден! Злодейка! Скажи, сладко ли отмстил я за смерть Иляпы? Змея!" и пр.
   
   Таким языком написана б_о_льшая часть "Урсула". Впрочем, мы думаем, что "Урсул" есть только минутный каприз не терпящей однообразия фантазии г. Вельтмана, каприз неудавшийся, по причине крайней своей странности, и что г. Вельтману стоит только возвратиться к роду сочинений, в котором прежде так блистательно и свободно высказывался его талант, чтоб привлечь опять внимание публики на свою сторону.
   Картинка к повести г. Вельтмана хороша, хотя сюжет ее уж слишком обыкновенен и истаскан.
   За повестью г. Вельтмана следует повесть г. Надеждина "Сила воли". Она после повести г. Булгарина едва ли не лучшая во втором томе "Ста" и читалась бы с удовольствием, если б не была до невероятности растянута отступлениями, слишком длинными и не слишком интересными для читателя, требующего от повести происшествий, жизни и быстрого движения. Попытаемся рассказать ее содержание.
   Сначала до двадцати или более страниц г. Надеждин посвящает своему путешествию на Борромейские острова и тому подобным описаниям, не касаясь нисколько предмета своей повести. Наконец итальянец Лекки, с которым автор свел дружбу в дилижансе, познакомил г. Надеждина с графом Сильвио Оспедалетто, которого разные жизненные бури и грозы заставили постричься в монахи. Лекки и г. Надеждин нетерпеливо желают узнать его историю, и вот что он им рассказывает. Отец и мать Сильвио дали обет посвятить своего первенца на служение богу. Сильвио был их первенец; его стали воспитывать сообразно с поприщем, к которому он назначался; главным наставником и всегдашним гувернером его был Анзельмо, сын какой-то духовной особы. Сильвио было семь лет, когда вдруг жестокая болезнь приковала его к постели. Графиня, мать его, и Анзельмо неотступно были при нем, заботясь о его выздоровлении. Однажды Сильвио пробудился от сна и услышал, что они разговаривают; любопытство заставило его внимательно следить за ходом их Разговора, и наконец он понял его: Анзельмо объяснялся в любви его матери. С тех пор в душе ребенка закипела ненависть к Анзельмо, глубокая, беспредельная. Время шло; Сильвио достиг юношеского возраста и отправился для образования своего в университет. Но вскоре болезнь отца заставила его возвратиться; отец умер; мать не хотела расставаться с сыном, и таким образом образование Сильвио кончилось. Кровь его кипела юношеским жаром, сердце просило любви, которую он и не замедлил почувствовать в самой крайней степени к бедной девушке Анджелике. Мать, разумеется, воспротивилась страсти сына; Анзельмо, который успел вкрасться в его доверенность, взялся ходатайствовать за него перед графинею, но успеха не было. Сильвио решился тайно обвенчаться с Анджелиною. Но в то самое время, как всё было готово к браку, Анзельмо уведомил Сильвио, что жизнь его подвержена опасности: его подозревают участником в шайке карбонаров, производившей в то время грабежи и разбои. Единственным средством к спасению - немедленное бегство. Сильвио с растерзанным сердцем скрывается в Париж. Жизнь его поддерживает только надежда скоро свидеться с Анджеликою, которая обещала приехать в Париж и там немедленно соединить с ним судьбу свою. Вдруг в один день Сильвио получает от Анзельмо уведомление, что мать прокляла его и лишила наследства. Положение страдальца становится еще ужаснее. Преследуемый бедностью, он принужден приняться за самые низкие работы, чтоб доставать себе пропитание. Один виолончелист обещает ему место скрипача в оркестре оперного театра и рекомендует его капельмейстеру. И вот благородный граф Сильвио Оспедаллетто - между сотнею наемных поденщиков, с скрипкою в руке, публично доказывает свое искусство в музыке. Спектакль идет своим порядком; Сильвио играет со всевозможным старанием; вдруг взгляд его падает на одну из занятых лож: там сидит дама с мужчиною. В глазах Сильвио темнеет, он берет неправильные аккорды, путает своих товарищей. В даме он узнал прежнюю свою любовницу Анджелику, в мужчине своего старого приятеля маркиза Рокка, который, по всем вероятностям, должен быть ее муж. Минута ужасная, особенно для такой пылкой головы, как у Сильвио! Удостоверившись в измене Анджелики, Сильвио с отчаяния постригается в монахи. После нескольких лет монашеской жизни судьба его приводит снова на родину, где он и встречается с гг. Лекки и Надеждиным, которых его повесть сильно поразила и тронула. Но тут еще не конец. Лекки, который давно знал мать Сильвио, вдруг получает от нее письмо, в котором она призывает сына и изъявляет желание на одре смерти видеться и помириться с ним. Но Сильвио не суждено было увидеться с матерью в земном мире: она умерла прежде, чем он успел поспешить в ее объятия. Умирая, графиня уничтожила завещание, которым, по проискам Анзельмо, отказывала ему свое имение, и сделала другое в пользу своего сына. При чтении завещания явился и маркиз Рокка с женою, которая нисколько не смутилась, увидя его... Так счастливо созданы женщины! Сильвио отказал половину имения маркизу Рокка, другую - монастырю св. Франциска и отправился в Испанию проповедовать величие и славу божию.
   "Сила воли" есть первое произведение г. Надеждина как нувеллиста. В повести много ума, есть даже частица воображения, но недостает теплоты - первой пружины сочувствия между читателем и изображаемым лицом. Язык г. Надеждина гладок и правилен, но слишком тяжел для повести; невыносимо длинные периоды, перепутанные причастиями, деепричастиями и прилагательными, в повести г. Надеждина просто мучат читателя:
   
   "Под вечер первого дня, во время перемены лошадей, я и он бегали смотреть знаменитый Туртманский водопад с версту от местечка того же имени; это навлекло нам строгое замечание со стороны кондуктора, который, прождав нас несколько минут свыше положенного на перемену лошадей срока, объявил, что впредь не будет иметь подобного снисхождения и оставит на произвол судьбы всякого нарушителя порядка, дерзающего отлучаться самовольно от дилижанса и не являться вовремя" (стр. 400-401).
   
   "Разделив попечения моей матери об издыхающем (?) отце, я до того предался им, что червь, грызущий мое сердце, почти извелся или, по крайней мере, глубоко притаился".
   Картинка, приложенная к повести г. Надеждина, довольно изящна.
   Повесть г. Каменского "Иаков Моле" происходит во времена истребления тамплиеров и, вероятно, потому написана таким высоким слогом, что, сколько мы ни бились, не могли дочитать ее до конца. Один наш знакомый уверял нас, что мы немного от того потеряли, а всё-таки жаль! Советуем ее прочесть всякому: кроме удовольствия прочесть повесть, он еще может научиться реторике и терпению. Картинка нисколько не уступает повести.
   Рассказ В. И. Панаева "Происшествие 1812 года" написан живым, одушевленным, правильным языком. Содержание его не слишком сложно, но занимательно от искусного размещения и теплого чувства, разлитого во всем рассказе.
   "Любовь петербургской барышни", рассказ г. Веревкина (Рахманного), - приятная безделка, исполненная неподдельным, а местами и натянутым юмором, что неизбежно во всяком сочинении, в котором автор старается острить беспрестанно. Она отчасти и занимательна, несмотря на то что не имеет никакого содержания; местами довольно трогательна, несмотря на шутливый тон, которым автор рассказывает о своих страданиях, недугах и даже о самой смерти, которой он с часу на час ждет во всё продолжение повести. Наконец он восклицает:
   
   "Ольга! Будь счастлива... я умираю!.. Боже! Прости мне мои грехи и мои сочинения!.."
   
   И повести конец.
   Г. Веревкин теперь уж действительно не существует, а потому не будем строго судить последнего его произведения, а лучше искренно пожалеем, что смерть так рано похитила г. Веревкина, в котором заметны были признаки довольно значительного дарования.
   Вот мы у пристани. К какому же заключению приводит нас продолжительная беседа с "пантеоном знаменитостей" г. Смирдина? К печальному, очень печальному. Второй том значительно плоше первого.
   
   

    1842
   

    Альбомы избранных стихотворений (,) посвященныя (е) прекрасному полу. Изд. штабс-капитаном Милюковым. 1842.
   
   Вот книга, которая поставила нас в большое затруднение: она свалилась в нашу литературу с неба. Источников, из которых она заимствовала материалы, не показано; имена авторов некоторых известных пиес, напечатанных в "Альбомах", не подписаны; наряду с ними попадаются кой-где новые, неизвестно чьи стихотворения, очень плохие; между русскими пиесами попадаются и французские. По большей части в сборнике выбраны стихи доброго старого времени, чувствительно-дурные или дурно-чувствительные; некоторые значительно искажены. Наконец, книга напечатана в виде альбома на бумаге голубого, желтого, зеленого и других цветов очень великолепно, а грамматических ошибок в ней не сочтешь. Всё это очень странно, очень загадочно и заставляет невольно задуматься... И чего тут нет! И романсы, и песни, и сравнения, и эпитафии, и шарады - особенно хороши шарады. Иной, не знакомый с русскою поэзией, подумает, что вся книга сочинена издателем; другой, напротив, встретив знакомую ему прежде пиесу, подумает, что вся она сшита на живую нитку из чужих лоскутьев; мы же, не думая ничего о прочих статьях альбома, решительно убеждены, что шарады принадлежат самому издателю; но о шарадах после; начнем с начала.
   В отделении романсов, кроме прекрасной пиесы Пушкина "Птичка":
   
   (В) чужбине свято наблюдаю
   Родной обычай старины:
   На волю птичку выпускаю
   При светлом празднике весны.
   Я стал доступен утешенью,
   На что на бога мне роптать.
   Когда хоть одному творенью
   Я мог свободу даровать, -
   
   кроме стихов Вельтмана "Луч надежды" (из "Пантеона рус<ского> театра", 1840) и еще двух-трех пиес, всё остальное очень старо и плохо. Зная хоть несколько сочинения известных наших поэтов, легко бы можно набрать альбомных стихов вдвое больше и лучше, а не потчевать дрянью "прекрасного пола", который и так уже имеет очень печальное мнение о нашей поэзии. Что, например, такое следующие стихи:
   
   Амедей
   
   Я век с тобой не разлучуся,
   В тебе блаженство всё мое,
   Тебя люблю я - и клянуся
   Составить счастие твое!
   
   Элиза
   
   Нет, страстью чистою, сердечной,
   Как я люблю - вам не любить;
   А без любви взаимной, вечной
   Я не могу счастливой быть!..
   
   И конец. Сам сочинил это издатель или взял откуда - не знаем. Уж верно, сам сочинил! Но постойте. Между разными чувствительными стишками вы вдруг встречаете арию из "Волшебного стрелка":
   
   Что б мы были без вина! - и проч.
   
   Неужели и это для прекрасного пола?
   Часто встречаются пиесы, не имеющие ни начала, ни конца, как бы выхваченные наудачу откуда-нибудь. Например:
   
   К родине
   (Воспоминание)
   
   О милой родины страна!
   Какою тайною прелестной
   С душою ты сопряжена? (!)
   Ты вспомни обо мне
   В часы досуга в дальней стороне.
   
   К кому относятся два последних стиха - тайна издателя; чья пиеса - тоже тайна издателя.
   Между эпиграммами особенно замечательна следующая:
   
   Один другому предлагал:
   Не хочешь ли побиться лбами?
   Другой на то ему сказал:
   Мой гладок лоб, а твой - с рогами!
   
   "Побиться лбами!" Замысловато! Но к какому разряду созданий должны принадлежать охотники до таких боев? Знаменитая эпиграмма! И как должен быть восхищен ею "прекрасный пол", которому она посвящена обязательным издателем. Другая, в том же роде, рядом с первой не так удачна:
   
   - Хотел бы Лизу я иметь своей женой,
   Она меня своей пленила красотой,
   Я тысячу приятств и прелестей <в ней> вижу!
   "Да что ж не женишься?" - Рогатых ненавижу!
   
   Из эпитафий замечательна следующая:
   
   На месте сем моя покойная жена
   Старанием моим была положена.
   Ах! как ей хорошо под мраморной доскою,
   Для вечного ее и моего покою!
   
   Воля ваша, г. издатель, а подобная эпитафия вовсе нейдет в "альбоме прекрасного пола"; дамы за нее на вас рассердятся. Вот дело другое, если б вы перевернули ее наоборот, хоть так:
   
   На месте сем любезнейший мой муж
   Почил, оставя мне в наследство двести душ, -
   
   и так далее; заключение предоставляем вашему остроумному перу, а сами торопимся к шарадам, которые в альбоме - верх совершенства. Вот например:
   
   Как первое мое прекрасно,
   Когда оно открыто, ясно
   Хозяина показывает ум
   Или следы высоких дум,
   Второе долгих дней есть верная примета,
   По нем мы меряем и времена и лета,
   Как на безмен, как на аршин.
   Хоть целый я в шараде сей один,
   Но миллионы нас граждане света.
   Для нас скамейка, стул, лежанка и диван,
   Фуфайка и тулуп, шинель и доломан!
   
   Здесь вполне высказывается тонкое чувство разборчивости издателя. Издавая свою книгу для дам, он в своей шараде весьма красноречиво умолчал о некоторой весьма нужной части человеческого наряда, упомянув только о "фуфайке", "тулупе" и пр. Шарада стала немного неполна, но зато невинна и не оскорбительна для слуха прекрасного пола. Она значит, как вы догадываетесь, - человек. Хороша также шарада, состоящая из слов "пол" и "тина"; за одну такую полтину не жаль пяти рублей, назначенных издателем за весь "альбом". Но всех лучше следующая шарада, имеющая глубокий относительный смысл. Мы выпишем ее, но не скажем вам ее значения, ни за что не скажем! Отгадайте сами, если можете... Значение ее - тайна, которую вы можете узнать, не иначе как увидевшись с самим издателем или купив его книгу; первое средство, кажется, будет даже вернее.
   Вот шарада:
   
   В немецком первый языке
   В местоимениях найдется.
   Второе водится в реке
   И здесь в корзинках продается.
   Мое же целое всегда
   Умнее всех себя считает
   И что он точно... никогда
   О том и мыслить не желает.
   Оно счастливее других,
   Фортуна век его ласкает
   И часто умников больших
   В его наряды облекает.
   
   Отгадайте!
   

    Секрет Маши, или Средство выучиться музыке без помощи учителя. СПб., 1841.
   
   Книжечка, представляющая в разговорах первоначальные правила музыки, которые так затрудняют детей, а еще более затрудняют учителей, потому что нет ничего несноснее, как начинать учить ребенка тому, о чем он решительно не имеет понятия. Если она не может, как думает автор, научить музыке без помощи учителя, то поможет развить в дитяти музыкальные способности, дать поверхностное понятие о предмете и приготовить к слушанию уроков по крайней мере столько, сколько нужно для того, чтоб слова музыкального учителя с первого раза не показались ребенку непонятными. Издание изрядное; слог в полном смысле детский.
   

    Указатель Санкт-Петербурга, с планом.

    Второе, исправленное издание. СПб., 1841.
   Книга очень полезная. Из нее вы узнаете число жителей в Петербурге вообще; число мастеровых, чиновников, извозчиков и прочих лиц петербургского народонаселения в особенности. Она укажет вам, где лучший магазин, лучший портной, лучший сапожник, мебельщик, парикмахер и проч. и проч. План, приложенный в конце ее, спасет вас от частых заблуждений, которые неизбежны для всякого, кто недавно в Петербурге. По плану вы можете изучить расположение улиц; можете измерить расстояние от вашей квартиры до какой угодно части города, что будет вам очень приятно, особенно если у вас есть лошади... К "Указателю" приложена особенная тетрадка рисунков, изображающих все замечательные здания Петербурга, что также очень хорошо. Одним словом, книжка книжкой - хоть куда! {Продается в книжной лавке И. Т. Лисенкова, на Садовой Улице. Цена один рубль сереб.; за пересылку прилагается за фунт.}
   
   

    Исторические сведения о жизни преподобной Евфросиньи, княжны Полоцкой. СПб., 1841.
   
   Маленькая книжечка, заключающая в себе описание святой жизни преподобной Евфросиньи, рассказанное живо и увлекательно, как должно рассказывать о подобных предметах. Все истинные христиане прочтут ее с благоговейным умилением.
   
   

    Указатель губернских и уездных почтовых дорог в Российской империи, составленный по новейшему учреждению почтовых дорог и станций г. Савинковым. С приложением дорожной карты. СПб., дополнен в 1842 году.
   
   О важной вещи должно и говорить с важностию. "Дорожник сей есть самый удобнейший; он заключается на 36 страницах в 8 долю листа, и в боковом кармане, к совершенному удовольствию владельца, незаметен. Употребление его самое легчайшее: взглянув на карту, вы увидите черту (дорогу), а по направлению ее по сторонам одну и ту же цифру; в книге под той же цифрой вы найдете нужный маршрут, в котором означены названия всех станций того тракта и показано число верст от станции до станции... Такого удобного путеводителя у нас еще не бывало". Поговорив об удобствах "Указателя", мы прибавим: хорошо бы было, если бы составитель против числа верст выставил сумму прогонов (хоть на пару), какую должно заплатить на каждой станции; тогда бы дорожник был еще удобнее. Расчеты с смотрителями иногда крайне неприятны и затруднительны... Но чего нет, того нельзя и требовать; по крайней мере "Указатель" во всех других отношениях вполне удовлетворителен. Не худо запастись им, во избежание хлопот и сомнений, всякому ездящему по дорогам, а кому иногда не случается ездить? "Указатель" стоит шесть рублей с пересылкою во все города, а что такое шесть рублей в отношении к душевному спокойствию, которое особенно дорого в дороге; наконец, что такое шесть рублей в отношении к 60 и к вечности? Ничего, то же, что три с полтиной, или еще и менее! Вы можете получить "Указатель" в доме Пажеского корпуса, в магазине И. Т. Лисенкова.
   
   

    Человек с высшим взглядом, или Как выйти в люди.

    Сочинение Е. Г. В 4-х частях. СПб., 1842.
   
   Жили-были три приятеля: Самоедов, Томов и Лилеев. Все они были артисты с высшими взглядами, которым недоставало только порядочного платья, чтобы "выйти в люди". Всё прочее - ум, возвышенный характер, дар красноречия, сила убеждения, глубина познаний - всё было в них налицо... С такими качествами нельзя же сидеть сложа руки. И вот один из приятелей, который, "смотря на жизнь с высшей точки, как будто с адмиралтейского шпица", однажды увидел, уж, право, не знаем, как и откуда, "три главные направления жизни, словно три главные улицы нашей столицы", увидел да и сказал о том своим товарищам... Подумали, погадали и решили идти за славой по трем главным направлениям жизни или Адмиралтейской части, что почти одно и то же. Один пошел по Гороховой, другой по Невскому, третий по Вознесенской... Шли, шли да и пришли на первый раз вместо храма бессмертия в "Hotel du Nord", то есть, по-русски, в трактир... Видно, их ввела в заблуждение вывеска: по-иностранному написана, долго ли ошибиться! Добрели - так уж не ворочаться; они остались да и начали бросать высшие взгляды на гостиницу вообще и "упоительные" принадлежности ее в частности... А тут кстати родилась идея у автора; он и ну описывать заведение:
   
   "Нижний этаж бывает занят посетителями низшего разряда (видите, как острит!), кто чувствует в себе высшие достоинства, идет во второй этаж (опять чуть-чуть не сострил!). Трактирные слуги, которых здесь очень много, с почтением снимают шинели (как, должно быть, приятно!). Большею частию ярославцы, они всегда опрятны: волосы припомажены, фартуки белы как снег, на лицах веселый вид. Убранство комнат и здесь выказывает общий вкус этих заведений, хотя менее дурной, нежели в других трактирах: на потолках нарисовано много цветов и птичек (сейчас заметен человек с высшим взглядом!), люстры с побрякушками из граненых стекол давно уже лишились блеска своего от пыли и табачного дыма..." и пр.
   "Жаль, что у нас нет трактиров, в которых бы сходилось образованное общество... Конечно, у Дюме и Фельета являются иногда значительные лица, но это только временно; постоянных членов нет..."
   
   В самом деле жаль, что "значительные лица" являются в трактиры только "временно", а не сидят там постоянно. Другая жалоба, выраженная от полноты душевной скорби, слишком близкой к сердцу героя, еще трогательнее:
   
   "Притом в подобных ресторациях очень чувствительна дороговизна, особенно для людей ученых, у которых не бывает запасных капиталов..."
   
   Опять глубокая истина. Автор очень справедливо думает, что ученым людям нужно бы иметь запасные капиталы, чтоб быть постоянными членами трактиров. Именно для того! Послушаем дальше:
   
   "Иногда хочешь сделать хоть один вопрос, часто потому, что язык чешется от долгой молчанки. Смотришь: лицо соседа принимает кислейшую маску; он с видимым неудовольствием закутывает лицо листком..."
   Бедный человек с высшим взглядом! Всем чуждый, никем нелюбимый, непонятый, он вдруг под влиянием местных причин почувствует вдохновение, в припадке которого обыкновенно рождается желание говорить, дружиться, даже лобызаться братски... и что ж! Присутствующие делают "кислейшую маску" или, закрыв лицо листком газеты, отворачиваются! Поневоле пожалеешь, что "значительные лица" не сидят постоянно в трактирах, а "ученые люди" не имеют запасных капиталов, которые давали бы им средства бывать ежедневно в храмах веселья... Утешением может служить разве совет Гоголя: "Компании захотел: в лавочку ступай!"
   Поговорив о трактирах и о счастии, как о предметах, имеющих между собою внутреннюю связь, герои отправились на свадьбу - к приятелю. Снова начали пить; обыграли какого-то купца, наговорили пустяков - вот и всё... Нет... забыл самую эффектную вещь... "Некоторая девушка", идеал одного из героев, случайно надела салоп невесты и "в рассеянности" уехала в нем домой, оставив ей свою "разодранную хламиду". Свадьба оттого расстроилась...
   Надо отдать справедливость автору: он придумал мастерскую штуку. Действие романа беспрестанно переносится, или, правильнее, герои его беспрестанно переходят из трактира в трактир, а действие стоит на одном месте. В одном трактире герои позавтракают, в другом пообедают, в третьем поговорят о счастии, а страниц всё прибавляется да прибавляется... Славно придумано! И польза явная, и описывать весело! Весь роман недолго принять за пуф, написанный с благим намереньем... Ну да вы знаете, с каким намереньем пишутся пуфы. По крайней мере большую часть его можно бы напечатать в фельетоне какой-нибудь газеты, разделя на статейки под приличными заглавиями: "Где можно хорошо пообедать?", "Дешево и сердито!", "Идите - не будете раскаиваться!" и т. п. Но надо отдать справедливость автору: взгляд его на предметы везде верен, суждения поразительны; определение местности - не оставляет более ничего желать; во всем виден опытный глаз практика, хорошо изучившего свою часть...
   Но, увы! в то же время как взор наш с любовью останавливается, так сказать, на съестной и питейной части романа, мы с горестию отвращаем очеса свои от части литературной и, возведя их горе, восклицаем невольно: о судьба! зачем ты попутала автора на литературе! Не будь в романе литературной части, мы бы позавтракали в одном из хвалимых автором заведений и тем бы разделались с его произведением... Но теперь дело другое: мы должны говорить об нем, а это тяжкая обязанность!
   Дело, кажется, вот в чем... Самоедов однажды бросил высший взгляд на самого себя и увидел, что он ни больше ни меньше как - нуль. Как ни плохо знал он арифметику, а смекнул, что нуль дрянная цифра, даже не цифра, если рассудить строго, а просто так - ничего... Вот и захотелось ему выйти в люди... И стал он придумывать планы... И что ж придумал? Написал водевиль... Что последовало - неизвестно, только водевиль не вывел его в люди... Задумал он жениться; влюбился в какую-то Марию, присватался... вдруг... Однажды он ходил по рынку (кажется, по рынку, хорошенько не помню) и бросал высшие взгляды на людей, свет, природу, гусей, кур, индеек и в особенности на угнетенную невинность, безжалостно замороженную.
   Две француженки, Евлалия с своей маменькой, только на днях приехавшие в неизвестный город, не замедлили также сделать визит толкучему рынку... Вероятно увлеченная приливом толпы или дешевизной провизии, маменька вдруг исчезла; дочь бегала, искала, спрашивала - нет! Что ей делать? Она не знает города, ей не найти даже своей квартиры... В этой печали встречается ей Самоедов, разумеется, прежде всего в нее влюбляется, потом узнает ее положение, расспрашивает приметы квартиры, они берут извозчика и едут; наконец нашли дом. Вскоре явилась маменька; познакомились, понравились друг другу. Мало-помалу Самоедов увлекся и наконец сделался женихом Евлалии; прежнюю невесту забыл... Всё шло хорошо; вдруг ему снова пришла охота бросать высшие взгляды; он направил их на самый чувствительный пункт - на кошелек будущей тещи и нашел, что кошелек пуст; из этого он заключил, что счастие его будет неполно... Не желая отказаться от своих планов и надежд, он вдруг исчез; потом прислал к француженкам письмо будто с Кавказа, объявляя им, что он убит... Сам же между тем обратился к прежней невесте да и женился... Нет, прежде нужно еще сказать, что он опять встретился с Евлалией... Порадовавшись, что он воскрес, француженка пригласила его кататься на ялике, и тут произошел между ними очень интересный разговор. Мы не можем выписать его вполне, потому что он довольно длинен, а представим только то, что более замечательно:
   
   "Он. Я любил бескорыстно, любил по безотчетному влечению страсти, но в свете, в который я брошен судьбою, каждая мошка, каждая букашка смеялись над моею любовию... Нас разлучила мирская злоба!
   Она. Вы были убиты на Кавказе, но теперь вы здоровы. Говорите: что это значит?
   Он. Я отдался людям безропотно; они насладились моим послушанием и низвергли меня прямо в бездну.
   Она. Почему же вы оставили настоящую фамилию и называете себя Самоедовым?
   Он. Называйте меня как угодно... Мои поступки может оправдать только небо...
   Она. Арсений! Я жалею вас. Ваша опрометчивость ужасна. Вы заставили доверчивую девушку любить в вас чистейшее существо" и пр.
   "И воздух берегов огласился воплем красавицы...
   Красавица сильно качнула лодку, упала в объятия жениха, и холодная влага поглотила несчастных".
   
   Нелегкая нанесла каких-то гребцов, которые, бросив утопавшим багор и веревку, спасли их:
   
   "Когда несчастный был поднят из воды до туловища, вместе с Арсением поднялось и другое существо. Правая рука Самоедова, обняв стан бесчувственной женщины, казалось, окостенела, чтоб не покинуть драгоценного сокровища".
   
   Хороша картина! "Какие странности не проникали в уединенную пещеру моего сердца!" - говорит где-то автор. Правда, совершенная правда! Однако скорей далее... Самоедов, после разных похождений и изворотов, всё-таки женился на первой своей невесте, Марье... Женился?... Ну так уж теперь, верно, конец делу... Честь имею поздравить вас с законным браком, господин "индюстриальный философ", желаем, чтоб вы нашли в вашей супруге такое же "чистейшее существо", как вы сами, или даже еще почище! Желаем вам, супруге вашей и будущим деткам здоровья, желаем всего, чего вы только хотите, и торопимся расстаться с вами...
   Ах нет! Мы опять погорячились напрасно!... Роман всё продолжается... Уж мы устали рассказывать... Однако ж попробуем кончить в двух словах. Человеке высшим взглядом зажил припеваючи. Раз входит он в спальню жены: запах табачного дыма поражает его обоняние. "Странно, - думает он, - жена моя, кажется, не курит табаку!" В другой раз, возвращаясь поздно домой, он заметил у жены огонь. Входит быстро, чувствуя непреодолимое желание бросить на нее несколько высших взглядов; но при появлении его огонь исчезает; за невозможности!" бросать высшие взгляды он думает: "Странно, жена моя, кажется, водевилей не пишет!" Вдруг падает какая-то вещь, как будто задетая нечаянно в темноте, и разбивается... "Тут что-нибудь да не так", - снова думает смущенный философ. После разных семейных сцен жена философа захворала и умерла. Самоедов женился на Евлалии, той доверчивой девушке, которую он так странно встретил, той, которая говорит в третьей части: "Вероятность и невероятность, возможность и невозможность в моем уме сливаются в неопределенную бессмыслицу. Я скоро оглупею, как дурочка..."
   Довольно!... Из сего вы можете видеть, какую жену поддел себе человек с высшим взглядом... Нечего сказать, знатно вышел в люди...
   Клянемся "даром слова" (выражение автора), мы тут очень мало поняли; "в уединенной пещере нашего сердца" (выражение автора) из всего, что мы прочли, осталась только одна фраза: "слава увлекательна, но не всегда доставляет душе сладостные ощущения"... ох не всегда! Очевидно, что роман есть сто первое притязание на звание русского Поль де Кока. Много уж было подобных попыток. Иные "сочинители" старались подражать остроумию французского романиста, другие брались за описание уличных сцен и особ двусмысленного поведения, третьи, чтоб успех был вернее, просто переводили романы Поль де Кока и выдавали за свои. Но ничто не удавалось, даже последнее, по-видимому, очень надежное средство; забавный, веселый, остроумный роман в неповоротливых руках переводчика превращался в пустой, тяжелый и грязный... Таким образом, ваканция в русские Поль де Коки оставалась пуста и, увы! - осталась пуста по-прежнему, несмотря на появление "Человека с высшим взглядом"! Да, ему далеко до Поль де Кока... В нем не найдете вы характеров, в нем нет современной жизни, нет картин действительности, в нем только покушения на изображение действительности, или, выражаясь словами автора, в нем только "кислейшая маска" действительности... Несколько удачных сцен, основанных на главной идее, тонут в бездне пустословия, суесловия и впутанных, не принадлежащих к роману, происшествий, которые все очень скучны... Автору, видите, хотелось непременно написать роман в четырех частях, когда, по бедности содержания, и в одной ему было бы очень просторно... Но тогда бы он был довольно сносен, а теперь - скука, скука, невыносимая скука.
   Остановимся еще на рассуждениях, которые показывают, что автор и сам не чужд претензий на звание человека с высшим взглядом, да и к концу...
   
   "Распри наших литературных партий возникли и продолжаются, к стыду нашему, из самых жалких видов. Одни питают ненависть к некоторым местоимениям, чтобы заслужить имя литератора одним противоборством; другие, прибавляя предлог к существительному имени, обращают его в наречие, чтобы только иметь предлог к разноречию; есть третий разряд людей, которые заражены холодностью к родительному и особенною страстию к дательному падежу, чтобы породить падеж грамматической славы некоторых заслуженных литераторов; или, избегая родительного падежа, они думают отдалить от себя общее замечание, что им самим не удалось породить что-нибудь умное. Защищать их трудно..."
   
   По всему видно, что автор задает тону. - Мы-ста внаем гоже кой-что! Нам-де не указ журналы! Мы поняли, почему дательный пишут вместо родительного... - Похвально, похвально! Но мы бы и самому автору посоветовали поучиться правописанию, а также и корректуре, чтобы избегнуть ошибок, подобных следующей, которую находим на странице 159 второй части: "Мария пригласила его сесть подле себя на мягком иване".
   Самое заглавие романа - пуф: автор не представил вам нового способа, как "выйти в люди", а вывел своего героя в люди давно уже известными, избитыми средствами - женитьбой на богатой и отцовским наследством. Нечего сказать, новость! Стоило хлопотать!
   

    Расписание трактов от С.-Петербурга до Москвы и других важнейших мест Российской империи с означением расчета, сколько следует платить прогонов за две лошади на каждой станции, и с алфавитным указателем городов. СПб., 1842.
   
   Самое заглавие этой книги достаточно показывает ее содержание. Нам остается только прибавить, что она составлена очень хорошо. Недавно, разбирая подобный дорожник, мы жалели, что против числа верст составитель не выставил числа прогонов. В ныне вышедшем "Расписании трактов" пополнен и этот недостаток, и вы можете рассчитать и приготовить прогоны на несколько станций вперед, что спасет вас от неприятной необходимости рассчитываться на каждой станции с смотрителями, у которых так часто не бывает сдачи... Таким образом, "Расписание трактов" - книга очень полезная, обеспечивающая спокойствие путешественников в дороге. Единственная ошибка, которую мы в ней заметили, состоит в том, что на стр. 49 сказано, "по зимнему тракту от Охотска в Петропавловский порт прогоны на две лошади" и пр., тогда как следовало сказать: "прогоны на две собаки".
   

    Дитя-художник. Тетрадь первая

    Санкт-Петербург, 1842.
   "Дитя-художник", по словам автора, "представляет все необходимые указания для составления красивых игрушек, наставляет в рисунке, вырезывании, сгибании, склеивании и раскрашивании предметов, которые дети, любящие заниматься сим родом занятий, пожелают составить из бумаги". Простее сказать: "Дитя-художник" учит детей марать и резать бумагу, - для какой пользы - неизвестно. Автор говорит, что во Франции, Германии и Англии есть подобные книги, в которых в виде игры и забавного препровождения времени соединяется, по латинской поговорке, приятное с полезным. Или он шутит, или тут что-нибудь да не так. Книга его, по русской поговорке, состоит в переливании из пустого в порожнее, и ни приятного, ни полезного, смеем уверить, в ней нет. Для того чтоб уметь составлять красивые игрушки, автор с первой страницы начинает учить детей геометрии. Хорошо; но детям, которые могут понимать математику, поздно уже заниматься игрушками, а те, которым еще не прошло время заниматься ими, не поймут ни хорды, ни радиусов, ни перпендикуляров, ни даже параллелограмма, о которых беспрестанно говорит автор. "Дитя-художник" не достигнет своей цели, что бы ни говорил его автор, хотя бы даже красноречивый творец следующей книги -
   

    Русский патриот. Отечественное песнопение (?). С.-Петербург, 1842, -
   
   приняв его сторону, представил детям доказательство в стихах, которые он так мастерски пишет, о том, как полезно и приятно играть в геометрию, или спел им привет вроде тех, какие пропел он России, русскому дворянству, Москве, православному воинству и пр. Неизвестный "русский патриот" - человек, как видите, самый приветливый; чуть взглянет на что - у него сейчас рождается привет, да еще не простой, а с рифмами, восторженный, высокопарный, только без меры длинный.
   
   Не пасынок - твой сын, слуга нелицемерный
   Дерзает петь тебя и думать думу вслух, -
   
   говорит автор, и вот причина, почему приветы его так длинны: если начать думать вслух и писать всё, что передумаешь, то поневоле наговоришь много.
   Каждая строфа "Привета России" начинается громким воззванием вроде следующих:
   
   Красуйся, радуйся, ликуй, превозносись!
   
   —
   
   Отечество мое! ты радуешь меня!
   
   —
   
   Страна родимая, ты дух мой возвышаешь!
   
   —
   
   Россия! ты цветешь приятно средь морей!
   
   —
   
   Россия, радуйся, красуйся, торжествуй!
   
   —
   
   Россия! твой народ, отечество любя...
   
   —
   
   Россия, возносись! Доволен всем тобой...
   
   В самом деле, как не радоваться России, что такой великий поэт ею доволен, что она возвышает дух его и, наконец, что он сын ее, не пасынок, о чем извещает ее официально в начале книги.
   "Привет русскому дворянству" начинается эпиграфом:
   
   О Росс! о род великодушный!
   Мою ты книгу раскупи!
   
   Первый стих находится налицо; второй подразумевается.
   
   Хочу Славян я славить род.
   Хочу; но где взять столько сил,
   Чтоб выразить хвалу достойно
   В стихах, метрически пристойно,
   Что я в душе досель таил...
   
   Жаль, что автор расстался с своим сокровищем: в душе у него оно гораздо бы лучше сохранилось, чем в душных подвалах книжных лавок, куда складывают обыкновенно все приветы, на которые публика остается безответною. Но автор такой человек, что на него решительно ни за что нельзя сердиться, даже за довольно неправильные плохонькие вирши, какими написаны его приветы. Я, напротив, проникнут к нему каким-то невольным уважением и в припадке горячей признательности готов сам сочинить ему привет, только боюсь неудачи... Постойте... по жилам моим пробегает какой-то лихорадочный огонь... в голове вертятся какие-то идеи, которых я сам не понимаю, перед глазами какие-то образы, которых я сроду не видывал... что это? уж не вдохновение ли? Так точно, должно быть, вдохновение... Да, да... точно, вдохновение... уж позвольте, позвольте... перо, скорее перо!
   
   Привет русскому патриоту
   
   Умолкни в мире глас наветов,
   Склони главу, подлунный свет,
   И громко грянь творцу приветов
   Нелицемерный свой привет!
   Сей дивный муж твореньем новым
   Днесь всю Европу огласил
   И в нем весь мир приветным словом
   Без исключенья подарил!
   Когда, сознав в душе отвагу,
   Свою он книгу издавал,
   То даже серую бумагу
   Приветом братским обласкал;
   И пусть жестокие зоилы
   Все скажут: в книге толку нет!
   Лишь были б перья да чернилы -
   И им напишет он привет.
   Проснется правда, зла каратель,
   Потомство взглянет и найдет,
   Что рифм приветственных слагатель
   Был гений "русский патриот".
   И если в гору, полный жару,
   Его не вывезет Пегас, -
   Оно прогоны даст на пару
   Для отправленья на Парнас!
   
   Привет написан, о книге больше сказать нечего, а между тем я всё еще чувствую вдохновение. Оно душит меня и рвется на волю, на бумагу, рифмы толпятся в голове и угрожают опрокинуть мой мозг, выворотить наизнанку мои понятия, перевернуть мое сердце и зажечь его любовью "к ней", рассердить мою душу и вооружить ее против судьбы и мира - одним словом, сделать меня поэтом... О нет, нет, в моем положении быть поэтом невыгодно... Что же делать? как избавиться от вдохновения, от рифм, от поэтического взгляда на вещи? Позвольте мне разобрать стихами следующую книгу, которую можно только рассматривать с микроскопом в руках:
   

    Пять стихотворений Н. Ступина. В пользу нуждающихся соотечественников (?). С.-П<етер>бург, 1842 г. 39 стр.

    (В неопределимую долю листа, самую малую, какую только можно представить).
   Авось избавлюсь от стихотворной горячки. Книга, как видите, написана стихами, а потому я имею полное право говорить о ней поэтическим языком... Начинаю:
   
   У нее, как у страдальца,
   Неприятный желтый цвет,
   Шириной она в два пальца,
   В ней на палец толку нет.
   При журнале на узоре,
   Может быть, читатель мой,
   Вы видали инфузорий -
   Вот портрет ее живой!
   По формату, по сюжету
   Неописанно мала,
   Странно, как, на диво свету,
   В свет в наш век она зашла!
   Всех возможных предприятий
   Удивительней она:
   Для нуждающихся братии,
   Говорят, сотворена.
   За усердье честь и слава
   И еще бы кое-что, -
   Но, нам кажется, в ней, право,
   Не нуждается никто!
   Видно, ей погибнуть вмале
   Жребий горький предстоит,
   Вот, послушайте, вначале
   Что наш автор говорит:
   "Доселе я не торговал
   Небесным даром вдохновенья,
   Ни дум, ни чувств не продавал,
   Не продавал воображенья.
   <. . . . . . . . . . . .>
   Зачем теперь я изменил
   Обет души, обет смиренный,
   Перо печатью заменил
   И в торг пускаюся презренный?" (Стр. 7 и 9)
   В самом деле, для чего вы
   Изменили свой обет?
   Сами ж вы, держась основы,
   Говорите, наш поэт:
   
   "Кто для земных, для мелких нужд
   Продаст небесный дар за злато;
   Корыстолюбия не чужд,
   Готов платить святою платой
   За хлеб, за деньги на вино, -
   Ужель в душе его презренной
   Есть чувство светлое одно,
   Ужель певец он вдохновенный?" (Стр. 17 и 18)
   
   Но пора беседе нашей
   Положить конец давно,
   А то больше книги вашей
   Выйдет взгляд наш неравно.
   В заключенье допустите
   Вам совет полезный дать:
   Строже впредь обет храните;
   Грех обеты нарушать!
   

    Куз(ь)ма Петровичь(ъ) Мирошев. Русская быль времен Екатерины II. В 4-х частях.

    Сочинение М. Загоскина. Москва, 1842.
   
   1842 год богат романами. Страшно перечесть! "Автомат", "Человек с высшим взглядом", "Эвелина де Вальероль", "Солнечный луч" (без последней части), "Идеальная красавица" (в "Библиотеке для чтения"), "Два призрака" и, наконец, "Мирошев" - всё романы! И все они вышли в 1842 году, который только еще начался. Семь романов в два месяца! Богатство, хоть бы и не в нашей тощей литературе! Как не порадоваться, как не понадеяться, что между ними есть чего почитать! Имена всё большею частию известные - Калашников, Кукольник, барон Брамбеус, Загоскин! Давайте, давайте сюда их произведения! Мы будем читать, будем наслаждаться, будем хвалить. И вот мы хватаемся за романы, развертываем их, разрезываем, читаем, читаем внимательно, терпеливо... и что ж?... Один из них потчует нас чувствительными тирадами, от которых веет холодом и глушью сибирских снегов; другой, обещавший научить нас выйти в люди, выводит на свежую воду наше терпение; третий запутывает тысячу узлов, закидывает нашу память множеством происшествий, беспрестанно завлекает наше любопытство и очень редко его удовлетворяет, заставляет ждать чего-то необычайного накапчивает роман тремя свадьбами, забыв о некоторых, с умыслом закинутых намеках, которые не предсказывали подобной развязки; четвертый... но о четвертом, пятом и шестом в свое время; перейдем к седьмому, т. е. к "Мирошеву".
   Время Екатерины II! Как оно близко к нам и как оно полно для нас интереса! Частный быт, семейная жизнь наших прадедов и прабабушек, дедов и бабушек, отцов и матерей наших! О, как это любопытно, как увлекательно! Десять лет жизни за частный быт их, за одно слово правды об них, об наших милых бабушках и достопочтенных дедушках! Где, где они? Покажите нам их скорее. Мы бросимся к ним на шею, мы расцелуем их или, правильнее, расцелуем страницы той книги, которая нам их нарисует... Моя бабушка, говорят, была хороша, как Эсмеральда, умна, как книга; она так хорошо пела, так искусно плясала и так мастерски водила за нос своих обожателей... Покажите, покажите мне ее. Покажите мне женщину того времени! Ваш дедушка, говорят, был человек важный, правил умами, заседал в Сенате, был близок к императрице... Ах, пожалуйста, пожалуйста - скажите же, каков был он, какова была его частная жизнь, его привычки, страсти, наклонности! Нарисуйте нам государственного сановника того времени! Вы нас очень обяжете! Покажите нам наших дедушек и бабушек! Мы раскупим ваш роман в неделю и примемся читать его с жадностию. Начинаем. Сердце наше бьется, руки дрожат... что-то будет? Увидим, увидим!
   Отец Мирошева был богат, но женился на княжне, которая вышла за него потому, что ей "нечего было есть", и тем сделал себя несчастным на всю жизнь. Жена мучила его, разоряла и наконец довела и себя и его до нищеты, в которой они и померли. Кузьма Петрович, сын их, герой романа, был в то время из петербургского кадетского корпуса выпущен в офицеры и по сему случаю заказал себе мундир немецкому портному за сто рублей, за что дядька его Прохор сильно разгневался.
   
   "- Ах, батюшка-барин, - говорит он, - что это вы так опростоволосились! Легко вымолвить - сто рублей! Да этак он, разбойник, в три года каменные палаты выстроит!.. Да вы бы с ним хоть поторговались, сударь!
   - Что ты, Прохор, ведь немцы не торгуются.
   - Не торгуются!.. Полноте, батюшка Кузьма Петрович! Ну вестимо, с вами какой торг, что запросил, то и даете. Нет! он меня бы попробовал! Намнясь, зашел я в гамазею купить банку помады. Немец просит гривну, а я ему грош. Он и говорить не хочет. Я посулил еще копейку да и вышел вон. Подождал - не зовет назад; вот я опять к нему. "Бери, мусье, пятак!" А он кричит по-своему: пошел вон! Я еще денежку надбавил, а он меня по шеям из лавки. Я повременил да в третий раз к нему. "Хочешь, мусье, шесть копеек?" Он было опять гнать меня из гамазеи, да нет - шутишь! Я уперся в притолоку да и кричу: бери семь! Ну что ж, сударь? Ведь отдал за семь копеек!"
   
   Прохор пошел к немцу и выторговал тридцать рублей. Кузьма Петрович оделся и начал служить. В Пруссии, куда пришел его полк, Прохор, по незнанию немецкого диалекта, выражался "чрезвычайно выразительною пантомимою". Одному офицеру нужно было молока, но хозяин не понимал его и подавал то картофель, то пиво. Позвали на помощь Прохора.
   
   "- Послушай, брат, швернот, - сказал он, - мой не надо бир, - понимаешь? - нихц бир!
   - Вейн? - проговорил немец.
   - И не вейн; нам не надо ни биру, ни вейну. Ты давай нам молока. Твой понимай - молока?
   - Их ферштее нихт! - сказал немец, покачивая головою.
   - Экий, швернот, бестолковый! Ну вот - смотри!
   Тут Прохор стал на четвереньки и заревел коровою. Немец побежал и принес жареной говядины.
   - Нихц, нихц! - закричал Кондратьич. - Эх, не знаю, как по ихнему-то молоко зовут!.. А вот постойте - разом поймет! Эй, хозяин, нам надо вот что - смотри!
   Прохор стал на колени и сделал вид, как будто бы доит корову".
   
   Подлинно чрезвычайно выразительная пантомима! Немец побежал в погреб и принес молока... Очень хорошо. Странно только, зачем Прохор, русский человек, говорит языком исковерканным на немецкий лад; разве острит, затейник! Нам кажется также, что он мог бы гораздо проще объясниться с хозяином: стоило только пойти вместе с ним в погреб и указать на молоко... Но тогда бы не было этой сцены, которая так остроумна, так оригинальна и и так живо рисует нравы русских времен Екатерины II.
   Больше в Пруссии никакого замечательного разговора не случилось. Мирошев вышел в отставку и отправился в Москву служить по статской службе. Вот они едут; на пути встречается им деревня, которая очень нравится Мирошеву; они в ней останавливаются отдохнуть. Прохор принимается есть, а Мирошев идет прогуляться по барскому саду. От слуги он узнает, что деревня недавно лишилась помещицы и в доме живет только ее воспитанница Марья Дмитриевна. Мирошев, осматривая дом, случайно увидел ее и - вы содрогаетесь! - влюбился. Он бродит около деревни, думая о своей страсти, - навстречу ему Прохор.
   
   "- Каково, сударь, поместье?
   - Прекрасное! <...>
   - Ну, что, сударь, если бы это поместье было наше?
   - И полно, Прохор! охота тебе вздор говорить.
   - Да почему же и не поговорить, Кузьма Петрович. Ведь от этого нашей казны не убудет. А что, батюшка, если б в самом деле эта деревня была ваша, ведь вы бы тогда уж не поехали в Москву искать себе места?
   - Помилуй, зачем?
   - Не правда ли, ведь от добра добра не ищут?
   - Разумеется, я навсегда бы здесь остался!
   - И были бы счастливы?
   - О, совершенно счастлив!
   - Так извольте же быть счастливы! - закричал таким нелепым голосом Кондратьич, что Мирошев вскочил с лавки".
   
   Видите ли, какой сюрприз! Деревня принадлежала тетке Мирошева; тетка умерла, детей не оставила - стало быть, имение поступает ему... Все радуются, крестьяне поздравляют и кланяются в ноги. Но вот беда. Мирошев в комнате покойницы находит черновое завещание, писанное ее рукою, по которому выходит, что она хотела сделать наследницей свою воспитанницу. Вот оказия непредвиденная, поразительная до невероятности! Мирошев объявляет Марье Дмитревне, что она владетельница Хопровки, а не он. Тут начинается сцена, написанная по всем правилам десяти тысяч китайских церемоний. Она не берет имения, и он не берет; она говорит: "Не надо", - и он: "Не надо"; он говорит: "Я не умру с голоду: я пойду служить"; она отвечает: "И я не умру: я пойду в монастырь".
   
   "- Как! - вскричал Мирошев. - Вы хотите покинуть мир?
   - Да для чего же я в нем останусь? Здесь я сирота, а там у меня будут и мать, и сестры.
   - Но кто же станет заботиться о счастье здешних крестьян? - и пр.
   - Вы, Кузьма Петрович! Это имение принадлежит вам.
   - Следовательно, я имею право отдать его кому хочу.
   - Только не мне... Ради бога, не мне!"
   
   Тут следует длинная тирада, в которой нищая сирота до того убедительно доказывает, что ей не нужно имения, что автор невольно восклицает:
   
   "Что же была Марья Дмитриевна, когда, устремив на Мирошева свои небесно-голубые глаза, она просила у него как милости дозволить ей остаться бедною сиротою?.. О! в эту минуту она не походила на существо земное! Ей недоставало только крыльев, чтобы быть ангелом небесным".
   
   В самом деле так; мы совершенно согласны с автором. Только... это очень старо: мы встречали это уже тысячу раз во всех чувствительных романах... Ну да кто старое помянет, тому глаз вон! Мирошев не выдержал.
   
   "- Если вы не желаете, - сказал он, заикаясь, - владеть одни имением покойной моей тетушки, то согласитесь по крайней мере владеть им вместе со мною.
   - Как вместе с вами?
   - Да, Марья Дмитревна! Если вы хотите, чтоб я не отказался от этого наследства, то должны... вместе с ним... отдать мне вашу руку. - Больше этого Мирошев не мог сказать ничего, потому что язык его перестал двигаться".
   
   Сирота, которой недоставало только крыльев, чтоб быть ангелом небесным, согласилась на брак. Когда совершилась свадьба, Мирошевы зашли на могилу своей тетки - и что же? Розовый куст, который посадила на ней Мария и который давным-давно засох и завял, теперь вдруг снова расцвел.
   
   "О, матушка, матушка! - закричала Мария, упав на могилу своей благодетельницы. - Я понимаю тебя: ты благословляешь дитя свое, ты радуешься его счастию".
   
   Первой части конец.
   Между первою и второю частию проходит восемнадцать лет, самое достаточное количество времени для того, чтоб вырастить новую героиню вместо той, которая уже вышла замуж. Авось вторая будет лучше первой! По обыкновению всех китайских романов, начинается тем, что семейство Мирошевых с гостями в один прекрасный вечер пьет чай на открытом воздухе под столетним дубом, которого ветви осеняют счастливцев, подобно... Но довольно, вы знаете остальное. Разговаривают о том, о сем, и, между прочим, о французской водке:
   
   "- Да не угодно ли вам чаю-то с французской водкой?
   - Как-с, с французской водкою-с?
   - Да, ведь этак, я думаю, можно?
   - То есть, изволите видеть, это уж будет не чай, а французская водка, разбавленная чаем?
   - Разумеется!"
   
   Варя влюблена, и влюблена, как следует всякой героине порядочного романа, в Владимира. И вот как она выражает страсть свою:
   
   "О! я так долго скрывала эту тайну в душе моей! Я не смела поверить ее даже этим деревьям, не смела даже вслух одна, ночью сказать: Владимир/ я люблю тебя!" Пора уже облегчить мое сердце: оно всё изныло. Слушай, Дуняша. Да, я люблю его. Но эта любовь... О, как она ужасна! Она не радость, не блаженство... Нет! это ад со всеми его муками. Когда меня ласкает отец или мать, я ненавижу, презираю себя. В ту самую минуту, когда я читаю в глазах их всю беспредельную любовь к их дочери... Я чувствую... Не гляди на меня, Дуняша! Да, я чувствую, что я люблю его больше отца и матери" и т. д.
   
   И не подумайте, чтобы тем кончилось... Нет, она говорит еще две страницы сряду так же отборно, так же чувствительно! Преобразованная девица; видно, хорошо реторику знает и пиитике обучалась! Разлучник-отец услал Владимира в Воронеж, где у него есть невеста. О, горе Вареньке, о, горе читателям! Сколько слез, вздохов, сколько страниц сентиментальных! Вскоре какая-то Агриппина Вертлюгина, из ревности, ложно уведомляет Вареньку, что Владимир женился. Книга валится из рук! Ряд самых трогательных, самых плаксивых, самых жалких сцен, которых прочесть не станет никакого терпения, вытекает из рокового известия. Наконец Варя занемогла и была уже на краю гроба; вы ждете, что она умрет, что роман кончится. Вдруг приезжает какой-то доктор, привозит ей письмо от "него"; он верен, он ее любит! Она выздоравливает. Слава богу! Между тем по соседству живший управитель графа Р*** Курочкин сватал Вареньку за своего сына и получил отказ. Это его взбесило, и он подал просьбу на Мирошева, обвиняя его в неправильном владении землею. Документы на эту землю, говорит автор, сгорели, и Мирошев действительно их не имел. Таким образом, Мирошевым угрожает неминуемая нищета. Кузьма Петрович сильно огорчился, отправился в Москву хлопотать по своему делу, и тем кончилась третия часть.
   Дорогой Мирошев встречает старого приятеля Костоломова и вместе с ним приезжает в белокаменную. Он останавливается в Зарядье. Дело его идет плохо: какой-то подьячий брал с него деньги, опивал, объедал его, и впоследствии оказалось, что дело даже не у него в столе, а у другого! который объявляет, что оно решится не ранее как через три месяца. Мирошев в отчаянии; тут же подоспела нужда; денег нет, есть нечего. Пришел Костоломов и повел его обедать, не сказывая, куда именно. Приходят в богатый дом; стол накрыт на множество особ; везде серебро, хрусталь, фарфор; служат официанты, богато одетые. У стола толпится множество гостей большею частию в мундирах. Ждут хозяина.
   
   "Два ливрейных лакея растворили двери приемной залы; из внутренних комнат показалась большая толпа гостей, в числе которых много было генералов и знатных господ в богатых французских кафтанах. Впереди шел высокого росту сутуловатый старик, особенно замечательный по необычайной простоте и даже странности своего наряда. <...> Наружность этого старика была весьма привлекательна: крепость, доброта и ум изображались во всех чертах худощавого лица его, а особливо в глазах и улыбке, исполненной неизъяснимой приятности. На нем не было никаких орденов, кроме андреевской звезды.
   - Вот хозяин! - шепнул Костоломов Мирошеву".
   
   Тут нет никакого волшебства. Русские бары в старину любили делиться своим богатством со всеми. У некоторых из них был так называемый общий стол, за которым мог обедать даром всякий порядочно одетый бедняк. За такой-то стол попал Мирошев. Подле него сидел какой-то молодой человек в драгунском мундире, который казался ему подозрителен. Когда обед кончался, Костоломов сказал Мирошеву, что хозяин дома - граф Р***, тот самый, с которым у него тяжба. Можете представить, в какое отчаяние пришел несчастный Кузьма Петрович! Он схватил шапку и побежал вон; в прихожей остановил его официант и спросил, как его фамилия. Мирошев побледнел, смутился и, наконец дав ответ, опрометью выбежал на улицу. Хохот лакеев проводил его из прихожей. На другой день пришел какой-то человек и отдал Прохору сверток, в котором было завернуто одиннадцать серебряных ложек. Мирошев немало изумился странному подарку и наконец случайно узнал, что ложки присланы от графа Р*** по следующей причине. Когда Мирошев обедал у графа, с прибора его пропала ложка; по смущению, с каким он объявил свою фамилию, лакеи приняли его за вора и доложили о его поступке графу. Граф велел отнести ему остальные одиннадцать ложек, желая, чтоб у него была их полная дюжина. Итак, Мирошева почитают вором! Он унижен, убит; положение его ужасно. Костоломов берется помочь ему. Как нарочно, в тот же вечер он встречает Ваньку Каина, полицейского сыщика воров. На Каина напали три дюжие разбойника и хотели поколотить его, но Костоломов спас Каина. В благодарность он просит сыскать того, кто украл ложку. Ее украл тот самый подозрительный человек в драгунском мундире, который на обеде сидел рядом с Мирошевым; зовут вора Тришкой. Самая ложка найдена. Граф, желая загладить обиду, нечаянно нанесенную честному человеку, приглашает Мирошева к себе, извиняется, прекращает процесс и вдобавок дарит ему четыреста душ. Счастливый отец возвращается в свое семейство, и роман кончается благополучно.
   Вот новое произведение г. Загоскина. Мы старались сколько можно короче ознакомить читателей с его содержанием; по крайней мере можем уверить, что мы представили всё главное... Ну что же, читатели, узнаете ли вы тут своих дедушек и бабушек? Как вам нравится Мирошев, добродетельный, чувствительный чудак, который, получив пятьдесят душ, до того обрадовался, что бросил службу и прожил целый век бесполезно? Как вам нравится Варенька, которая выражается такими отборными фразами? Как нравится вам Марья Дмитревна, которой недостает только крыльев, чтобы сделаться ангелом небесным? Как вы находите Прохора, который с немцами объясняется чрезвычайно выразительною пантомимою? Типы, решительно типы! Какие же типы?.. А вот сейчас узнаете... Во многих романах есть добродетельный резонер, который говорит не иначе как нравственными сентенциями; есть злодей разлучник, который силою своей железной воли разрушает благие начинания добра; есть дева чудная, которая вздыхает, плачет, говорит сентиментальную дичь и наконец умирает, произнося в последний раз заветное имя, или выздоравливает и выходит замуж. Есть влюбленный юноша, который грезит только о ней, хочет стреляться, топиться, резаться и наконец сходит с ума или женится на своей возлюбленной. Все эти лица в главных чертах одинаково выводятся в романах, изменяясь только в подробностях, разнясь только частными оттенками. Соедините эти главные черты с изменяющимися подробностями в одно лицо, и выйдет тип добродетельного резонера, злодея разлучника, девы чудной и т. д. Именно так сделано и в "Мирошеве". Вы не узнаете тут ваших бабушек и дедушек; вы узнаете тут только старых знакомцев, с которыми встречались в разных романах разных сочинителей и даже в "Рославле" и "Тоске по родине" того же автора. Как прежде, автор описывает вам странные костюмы, фигуры толстяков с лысинами, горбами и большими носами; действующие лица кстати и некстати разговаривают, часто только для того, чтобы сказать острое словцо; в патетических сценах они говорят "перерывающимся" или "задыхающимся" голосом; в решительные минуты произносят: "Ах", "всплеснув руками". Первая часть туда и сюда; в четвертой также есть некоторое движение; но вторая и третья из рук вон скучны. Обе они состоят в описании любви Варвары к Владимиру и ссоры Мирошева с Курочкиным. Как хотите, а описывая так длинно подобные вещи, нельзя поддержать интереса, который едва-едва несколько возбуждается в начале второй части. Но пора кончить; найдутся, верно, такие люди, которые, прочитав роман, согласятся с нами, и будут, напротив, такие, которым он очень понравится; желаем, чтоб последних было как можно больше.
   

    Поль де Кок. Биографический очерк.
   Из всех новейших романистов Поль де Кок едва ли не самый счастливейший: ничьи сочинения не расходились в таком большом количестве экземпляров, как романы. Поль де Кока. И что примечательно, в Германии, России и особенно в Англии они пользуются еще большею известностию, чем во Франции. Непритворная веселость, которою дышат все страницы Поль де Кока, дух наблюдательности и подробности парижских нравов нравятся иностранцам более всех психологических разглагольствий других модных французских романистов. Есть правило, которое, говорят, не имеет исключений: если англичанин учится французскому языку, то прежде всего принимается читать роман Поль де Кока! Мы не знаем, до какой степени это правило можно применить к русским читателям; у нас жадно читают Поль де Кока даже люди, не знающие французского языка, в плохих переводах, которых часто выходит по два вдруг. Журналы наши прокричали Поль де Кока безнравственным, тривиальным, грязным; они иногда отказывались говорить об его произведениях, опасаясь обвинения в дурном тоне. И вот мы начали припрятывать романы Поль де Кока с своих кабинетных столов или закладывать их под спуд, под романы Дюма, Сю Сулье, Жорж Занд и тому подобных господ и госпож. Мы доставали их оттуда только украдкой, читали втихомолку, втихомолку смеялись, наслаждались и поучались, объявляя решительно, что не читаем и презираем Поль де Кока. Но правду утаить трудно: романы Поль де Кока в подлиннике и в переводе расходились у нас очень исправно, и это обличало добрых людей, которые стыдились признаться в своей слабости. Но что ж тут худого? Поль де Кока упрекают часто в излишней свободе веселости, в шутках слишком вольных, в тривиальных сценах, чересчур подробно списанных с действительности, но всё это, пугая и отталкивая моралистов и моралисток, резонеров и резонерок, совсем не так опасно для нравов, как те сочинения, где вредные правила одеты блестящим, увлекательным слогом и скрыты под маскою тонкого приличия и наружного уважения к скромности читателя. Но покажите нам хоть один роман Поль де Кока, в основании которого лежала бы мысль безнравственная? Вы не найдете такого; все они поучительны именно потому, что автор их смеется над людскими пороками, слабостями и странностями, выставляя их в яркой противоположности с добром, благородством, великодушием, - смеется оригинально, колко, бесчеловечно, резко, а насмешка - такое орудие, против которого устоять трудно. Как бы то ни было, Поль де Кок - лицо замечательное в современной литературе уж по тому одному, что романы его пользуются повсеместною известностию и читаются с жадностию. Мы думаем угодить нашим читателям, поднося им при сем No "Лит<ературной> газ<еты>" портрет Поль де Кока. Вглядитесь в его лицо: оно ничуть не смешно; на нем царствует дума, лоб открыт, губы сложены как-то странно или, может быть, так уж оригинально устроены природой. Таким ли вы представляли себе Поль де Кока - веселого, умного, шаловливого Поль де Кока, француза, который болтает так мастерски обо всем, что попадет ему под перо, и наболтал уже на своем веку так много умных вещей? Но, познакомившись с физиономией Поль де Кока, вы, конечно, желали бы узнать что-нибудь н о жизни его. Постараемся удовлетворить ваше желание.
   Карл Поль де Кок родился в Пасси в 1796 году. Фамилия его голландская, и из всех членов ее он один родился во Франции; брат его, генерал Кок, теперь министр внутренних дел в Голландии.
   Читатели романов Поль де Кока, вероятно, и не подозревали, что самый народный и самый веселый из французских романистов был голландского происхождения; в нем нет и следа флегматического характера голландцев.
   Поль де Кок - сын банкира и предназначен был родителями к тому же поприщу; четырнадцати лет вступил он приказчиком в банкирский дом Шерера и Фингерлина и пробыл там до девятнадцатилетнего возраста; но цифры и счеты били не по сердцу молодому человеку; он часто путался в расчетах, мечтая уже о забавных злоключениях мосье Дюпона или о похождениях Андрея Савояра. Семнадцати лет Поль де Кок написал первый роман - "Сын жены моей". Этот роман, как и все произведения литературных дебютантов, был напечатан на собственный счет молодого автора, который во многом отказывал себе, чтоб только выпустить в свет своего первородного сына; и то он мог одеть его только самым скромным образом, напечатать на самой дешевой бумаге, не прикрасив ни великолепною оберткою, ни виньетками.
   Хотя в этом первом романе, близко подходившем к модной тогда школе Пиго-Лебрена, не было недостатка в комизме, - успех его был, однако, не слишком блистателен; автору даже не окупились издержки, и не нашлось книгопродавца, который бы решился на издание второго романа Поль де Кока - "Жоржетты". Видя неприступность книгопродавцев, Поль де Кок начал писать мелодрамы, и первым довольно успешным опытом его была "Г<оспо>жа Вальнуар", сюжет которой взят из романа Дюкре-Дюмениля.
   Прошло пять лет, а бедная "Жоржетта" всё еще спала в пыли, в углу старого ящика; молодой автор вынимал, однако, по временам свое детище из его мрачной темницы и смотрел на него с отцовским участием.
   Наконец в одно утро Поль де Кок решается на последнюю попытку и, взяв "Жоржетту" под мышку, отправляется к Барбе, книгопродавцу в Пале-Рояле.
   Рассыпаясь в комплиментах автору, Барба не имел, однако же, охоты к изданию сочинения, которого автор не составил еще себе имени, и адресовал его к своему собрату тот был сговорчивее и дерзнул принять на себя иждание "Жоржетты". На этот раз успех был самый полный, и роли переменились: книгопродавцы сами стали бегать за Поль де Коком. Излишне было бы исчислять здесь следовавшие затем произведения Поль де Кока; их все читали, и, следовательно, все знают, хоть и немногие сознаются в том.
   Сочинения Поль де Кока, которые читаются так легко, так же легко и пишутся. С давнего времени Поль де Кок заключил с своим книгопродавцем условие, которым обязался поставлять ежегодно один роман в двух томах в 8-ю долю, и ни разу еще не нарушал условия, впрочем не от недостатка лени, а скорее от чрезвычайной легкости, с какою творит он свои произведения. Правду сказать, Поль де Кок - самый ленивый из романистов; он счастлив, когда, закутавшись в халат и надев греческую шапку, может провесть целый день у окошка своего дома на Сен-Мартенском бульваре; там, с неподвижностию турка, курящего трубку, он целые двенадцать часов смотрит на омнибусы и кабриолеты, на нянек и турлуру, на разносчиков и актрис. Вдруг в одно утро является от книгопродавца Барбы приказчик за готовым романом, и Поль де Кок, который столько же думал о романе, как о том, чтобы броситься в воду, просит посланного прийти за первым томом недели через две.
   В самом деле, к концу двух недель двенадцать глав уже готовы; Поль де Кок написал их не задумываясь, не зная на первой странице, что будет на второй, ни за второю, что будет на третьей; так доходит он до конца первого тома.
   Первый том кончен. Еще через полмесяца оканчивается таким же образом и второй том, и вот Поль де Кок совершенно счастлив, совершенно ленив на целые одиннадцать месяцев. Какая разница между Поль де Коком и Бальзаком, который марает двадцать раз одну фразу; у певца молоденьких гризеток воображение богаче и пламеннее, чем у певца женщин от тридцати до пятидесяти лет! Причина очевидна. Поль де Кок, описывающий так верно и так остроумно нравы парижских мещан, сам - настоящий мещанин парижский, обожающий театры "Амбигю" и "Веселости", Тампльский бульвар и Роменвильскую рощу.
   Зимою Поль де Кок живет в своей квартире на Сен-Мартенском бульваре, но с приходом весны забирается в Бельвиль, где считает себя деревенским жителем; там главное счастье горожанина-селянина - охота за мелкими птицами, которых он довольно ловко бьет из ружья. у воробьев Роменвильского леса нет врага страшнее Поль де Кока, и когда несчастные жертвы падают с вершины дуба или тополя, охотник, подобрав их, возвращается домой, ставит в угол ружье и переменяет ремесло: он начинает набивать чучелки.
   Таким образом Поль де Кок составил себе натуральный кабинет из иернатных жильцов окрестностей Парижа и в познаниях по части воробьев и синиц не уступил бы и самому Бюффону.
   Неистощимый, он написал не менее ста томов в 12-ю долю. Сверх множества романов, Поль де Кок написал так же много театральных пиес и переделал в водевили многие из своих романов. С успехом сочинил он и несколько комических опер. А что еще напишет он, если судьба не прервет скоро нити его веселой жизни? Любители забавного и остроумного чтения! молитесь за долголетие Поль де Кока!
   
   

    Два призрака. Роман в четырех частях. Соч. Фан-Дима. СПб., 1842.
   Вот еще роман вроде "Мирошева" и "Человека с высшим взглядом". С обоими он имеет близкое сродство и составляет, так сказать, нечто среднее между тем и другим. По характеру своего содержания он очень близко подходит к "Мирошеву"; чувствительность - его элемент; чувствительность приторная, вялая, безжизненная, утомительная и скучная; ее даже вдвое больше здесь, чем в "Мирошеве", а потому и роман вдвое скучнее. По слогу, часто нетвердому, по вычурности многих фраз, крайне натянутых, по претензиям на знание света, который беспрестанно здесь описывается, по страсти к философическим отступлениям о человеке, о страстях, гениях, жертвах рока и, наконец, по обветшалой манере беспрестанно обращаться с извинениями к "благосклонному)), "почтенному", "доброму", "любезному", "милому" читателю - "Два призрака" очень близки к "Человеку с высшим взглядом". Мы не требуем, чтобы вы нам верили на слово: представим доказательства. Ведь для этого мы прочли роман, убили день из нашей жизни и потом целую неделю прогоревали, что должны были убить его для такой вещи...
   Сначала о содержании. Леновская была хороша душой и телом, как ангел; влюбилась в Владимира, а потому нет ничего удивительного, что она есть героиня романа. Владимир (не тот, который действует в "Мирошеве") с своей стороны влюбился в Агату, женился на ней и, таким образом, привел роман к благополучному окончанию... Нет, нет, еще рано; прежде случилась небольшая остановка. Мать Агаты, умирая, оставила ей запечатанный пакет, в котором увещевала ее выйти за Васильского, за которого метила прежде сама. Агата согласилась, хотя Васильскому было уже сорок пять лет. Когда жених и невеста с отцом приехали в Петербург, Васильский стал опасаться за верность своей подруги, и она дала ему обещание притворяться в свете "дурочкой", чтоб не очаровать никого. Она прекрасно выдержала свою роль; в свете все признали ее ни больше ни меньше как красивой куклой и мало обращали на нее внимания. Один только Владимир ничего не видел и влюбился в нее, как в чистейшее существо. Видя его возрастающую страсть, она, из жалости, начала посылать к нему письма по городской почте, в которых называла себя Ариэлем, призраком, а его - дураком, влюбленным в красивую куклу. Она убеждала его разлюбить Агату, ругая ее, как только может ругаться порядочный призрак, в котором есть искра совести и хоть небольшое уважение к приличиям, принятым в переписках по городской почте. Он увлекся; не зная ни имени, ни отчества своего призрака, начал писать к нему письма, стал доискиваться его роду и племени, но не мог ничего узнать. Ему и в голову не приходило, что чудный призрак - сама Агата. Узнав, однако ж, что призрак принадлежит к полу, в который можно влюбляться, он, как человек с художественной душой, не преминул отдать незнакомке свое сердце, забыв прежнюю страсть. Смельский, приятель его, советует ему забыть свое безумство и с "доброй подорожной проклятий" уехать куда-нибудь подальше; но он не соглашается на отъезд ни под каким видом. Однажды таинственный призрак прислал ему по городской почте письмо, в котором уведомляет, что они должны расстаться. Призрак уезжает, неизвестно по какому тракту, а Владимир начинает предаваться отчаянию, всё еще не догадываясь, кто его незнакомка. Проходит два года. У Агаты умер отец; перед смертью она призналась ему, что не любит своего жениха, и отец, в последние минуты жизни, взял с Васильского клятву, что он откажется от претензий на его дочь. Клятва дана, Агата свободна. Она едет в Тамбовскую губернию к приятельнице своей Наташе, а Наташа уже замужем, разумеется за Смельским, а Смельский ждет к себе своего друга, Владимира, на крестины новорожденного сына; всё так точно, как вы догадываетесь, и дальше всё так же точно, догадывайтесь, не бойтесь ошибиться. Приехала Агата, за ней приехал Владимир. А от брака их... и проч.
   Скажите, можно ли на содержании, которое мы здесь изложили без малейших упущений, основать целый роман? Есть ли тут, из чего написать тысячу страниц, которые бы вязались между собою и интересовали читателя? Очевидно, не из чего. Этой мистификации, на которой завязан интерес, едва ли достало бы и на небольшую повесть; судите же, каковы должны быть четыре толстые части "Двух призраков" и чем они наполнены. Не подумайте, чтоб к наполнению их способствовали, за бедностью главной идеи, хоть интересные эпизоды, сцены между вводными лицами, - нет, нет! Все внимание автора устремлено на любовь Владимира и Агаты, любовь долго бесцветную, безжизненную, не делающую ни шага вперед или назад, неподвижную, как вода в стоячем болоте. Впрочем, "Два призрака" - роман в двух, а не в четырех частях, потому что третья и четвертая часть его - не что иное, как повторение первой и второй, с небольшим прибавлением в конце. В двух первых частях действие происходит в Петербурге; читатель видит, как Агата влюблена, как она старается отвлечь Владимира от любви, гибельной для них обоих, как ее принимают в свете за красивую куклу, как она внутренно страдает от унижения и подавленной страсти, - всё это он видит при первом намеке, что Ариэль и Агата одно лицо. Но автор не удовольствовался намеком и написал дневник петербургской жизни своей героини, где она описывает то, что мы уже видели в действии, повторяет всё то, что было с нею в Петербурге, с малейшими подробностями. "Дневник" занимает половину третьей части и больше половины четвертой. Итак, вот что помогло роману расплыться в четыре части! Иначе ничто, даже страсть к философическим отступлениям и разговорам с "почтенным читателем" не привела бы романа к сей умилительной полноте... Характеров в "Двух призраках" не имеется, потому что роман, как мы уже сказали, чувствительный, а из чувствительности необходимо вытекает высокопарность, которая при художественном настроении душ действующих лиц отнимает малейшую возможность создать современного человека. Только Смельский, остряк, веселый малый, материалист, обрисован довольно верно с подлинником, так что невольно жалеешь, для чего автор не набросал нам побольше таких типов вместо мечтательных призраков, которых в его романе не два, а почти столько же, сколько лиц. Вот, например, героиня:
   
   <. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .>
   "Где я была? Какие ужасные звуки коснулись моего слуха и тяжелым свинцом сдавили душу, вытеснили сердце. Сердце! да где оно? Его нет у меня, его унес кто-то? Отдайте мне мое сердце - в нем источник слез... без него я не могу плакать...дайте освежиться глазам... Во мне пожар, в жилах раскаленная кровь! Владимир! Владимир! Чу! кто произнес это слово мира! Не насмешка ли опять? О, оставьте меня, оставьте!
   <. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .>
   Да, он Дон-Кихот! я Дульцинея! это очень забавно! За что вы любите меня? О, не любите меня! Ведь я кукла! ведь я...
   <. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .>
   Боже, боже, что со мною делается! Куда девались мысли, куда девалась память...
   <. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .>
   Владимир! Зачем ты создал меня? В свете найдутся клеветники, завистники, скажут, что ты влюблен в свою мадонну, а ведь я никто... я картина...
   <. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .>
   Ужасно! Я сама не знаю, что пишу, всё мутно - ив глазах и в мыслях... А сна нет, хоть светает! Уж седьмой час утра!
   <. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .>
   Да где же взять слез? О боже, боже! Открой для меня источник слез, чтоб я могла выплакать и память и чувство, и душу и жизнь... Чу! опять идут... хохочут... уйду, скроюсь!" и т. д.
   
   Кого вы узнаете тут? Не Марью ли Дмитриевну, "которой недостает только крыльев, чтоб сделаться ангелом небесным"! Не Вареньку ли, которая чувствует, что любит "его" "больше отца и матери"? Агата от героинь "Мирошева" отличается только тем, что гораздо их чувствительней, выражается еще отборнее и не чужда философского взгляда на предметы. Главы ее "дневника" начинаются обыкновенно так: "Что за странное, непостижимое существо - человек!"; "Что за безумное и вместе чудное, фантастическое зрелище - маскарад!" и т. п.
   Теперь о другом сходстве.
   
   1) "За явным отказом <автора> живописать интересную красавицу, вам, любезный читатель, остается оседлать ваше воображение и ехать на нем" и пр.
   2) "О, в таком случае я скажу, что он сумасброд! посоветую ему залить шампанским свои сухие вздохи и с доброй подорожной проклятий отправить к черту свою глупую страсть..."
   3) "Как бы то ни было, но томы за томами без числа выливаются из пера каждого чернильного рыцаря и печатными потоками выступают из границ Франции, угрожая затопить целую Европу".
   4) "Давно ли в твоей поэтической художнической башке слова любовь и воля стали ходить в одной упряжке!"
   
   Оседланное воображение, подорожная проклятий, печатные потоки, упряжка любви и воли! Не то ли же это, что "уединенная пещера моего сердца" и тому подобные выражения в "Человеке с высшим взглядом"? Но сходство, как мы уже сказали, простирается гораздо далее. Вы помните, что г. Е. Г. очень любил обращаться к своим "любезным" читателям и "милым" читательницам. Г. Фан-Дим тоже...
   
   1) "Напрасно вы зажимаете мне рот прелестными, нежными, полненькими ручками!" и пр.
   2) "Виноват, замечтался, заговорился, залетел в идеальный мир, попался в когти" и пр.
   3) "Помогите, родимые, поспешите на выручку плененного брата" и пр.
   
   Остановимся на трех примерах; поищите: в книге найдете тысячу. Если вы не из тех читателей, которым нравится манера некоторых господ сочинителей беспрестанно объясняться с публикой от своего лица, то вы согласитесь, что это очень старо и приторно и может быть Допущено разве в человеке с высшим взглядом. Нас зовет гораздо важнейшая вещь: мысли г. Фан-Дима, его суждения, его отступления. Здесь, так же как в "Человеке с высшим взглядом", заметно желание задать тону, напугать смирного читателя ученостью, всеобъемлемостью знаний, глубиною идей, так чтобы он не смел и подумать, что "Два призрака" скучны. Тут г. Фан-Дим решительно на ходулях.
   

    Словечка в простоте не скажет, всё с ужимкой!
   Он судит о современном обществе, современной литературе французской и русской, о Шекспире и тому подобных предметах. Вот наудачу две его фразы о русских и французских журналах:
   
   1) "Французская журналистика выражается если не совсем убедительно, если не всегда согласно с здравою логикою, то по крайней мере так многоречиво и так настойчиво повторяется, что ее бесчисленные столбцы и частые строки, унизанные буквами, производят удивительную пестроту".
   2) "Журналы наши... но что до них? Большая часть из них ведут кровавую междоусобную войну, им не до общества, и обществу не до них; а читающая публика сидит покуда у моря, ждет погоды".
   
   Не то ли же это, что "Распри наших литературных партий возникли и продолжаются к стыду нашему" и пр. (См. No 6 "Лит<ературной> газ<еты>, разбор "Человека с высш<им> взгл<ядом">.)
   Но довольно. Если б мы захотели продолжать наши сравнения, то нашли бы даже "кислый апельсин любви", в пандан к "кислейшей маске действительности", которую нашли у г. Е. Г....
   Теперь вы видите, что "Два призрака" очень похожи на "Мирошева" и "Человека с высшим взглядом". Зная наше мнение о сих двух романах, подкрепленное доказательствами, вы можете составить себе, по вышеприведенным данным, мнение и о "Двух призраках". Если б г. Фан-Дим не увлекался страстью к рассуждениям, убавил в своих героях и героинях три четверти чувствительности, заменив ее естественностию, если б он, наконец, не рассказал два раза на разный лад одного и того же происшествия, то роман мог бы быть довольно занимателен. Теперь занимательны только некоторые очень немногие страницы, посвященные описанию балов и вечеров большого света. Характер Смельского, лучший в романе, прекрасен и выдержан до конца ровно и верно.
   
   

    Драматические сочинения и переводы Н. А. Полевого. Две части. С.-П<етер>бург, 1842.
   Сохрани нас бог доказывать, что драматическая слава г. Полевого - дым. Мы хорошо знаем: дым - вещество, имеющее вкус, запах, цвет и какой-нибудь вес; кроме того, нам известно из пословицы, что дым ест глаза, а драматическая слава г. Полевого глаз никому не ест, потому что она не так велика, чтоб на нее сердиться, и совсем не такого свойства, чтоб ей завидовать. Когда мимо вас шумящею, плавно-туманною поступью пройдет густое, сероватое облачко дыма, - настоящего печного дыма, - вы поморщитесь и, может быть, даже чихнете. И если оно вздумает принять те странные фантастические образы, которые иногда принимает дым, если из упругих слоев его образуется стройная талия, заманчивая ножка, лилейная шейка, вы увлечетесь; вы, пожалуй, забудетесь до того, что побежите вослед прихотливому облачку или, глядя на него, бог знает до чего домечтаетесь... Но когда мимо вас тяжелыми стопами медленно и важно пройдет такая драматическая слава, какою пользуется наш заслуженный драматург, - вы останетесь так же равнодушны, как были, вы не побежите за нею, вы даже не поморщитесь и не чихнете! Она ни с которой стороны не затронет ни сердца, ни носа, ни воображения вашего... Вы будете смотреть на нее - без злобы, без зависти, холодно повторяя восклицание, которое вырвалось у вас при первом взгляде на нее: "Как он давно служит!" Эта странная слава - без определенного цвета, веса и значения, завистников у нее быть не может, хотя могут быть ревностные поклонники...
   Итак, ясно, что драматическая слава г. Полевого - не дым. Что же это такое? Как она составилась?.. Припомним некоторые обстоятельства.
   Г. Полевой начал постоянно угощать публику Александрийского театра своими произведениями, помнится, с 1838 года... Не успеем, бывало, мы опомниться от "Дедушки русского флота", нам представляют "Иголкина", не успеем отереть слез умиления, возбужденных "Парашею Сибирячкою", в нас кидают "Солдатским сердцем", от которого становится в совершенный тупик наш рассудок. Такая мудреная пиеса!... Понимаемая большею частию публики, как и следует, совершенно наоборот, она совсем не возбуждает тех чувств, которые желал, может быть, возбудить сочинитель. Зритель смотрит на нее холодно равнодушно, недоверчиво! Некоторые замечтают, что если б главное лицо пиесы поменялось ролью с действующим тут же поселянином Кауце, то пиеса много бы выиграла со стороны вероятия; мы не спорим... Но не одна-то во поле дороженька, не одна-то пиеса у Н. А. Полевого! Не нравится вам "Солдатское сердце"... что ж? не смотрите его! Вот вам "Русский человек добро помнит", вот вам "Отец и откупщик", "Он за всё платит", "Костромские леса", "Мнимый больной", "Ужасный незнакомец" и пр. и пр. Угощаемая так радушно и неусыпно, публика Александрийского театра - благодарная, незлопамятная и невзыскательная публика - не могла долго оставаться равнодушною. Она скоро оценила по достоинству ревностные труды г. Полевого и нарекла его своим почтеннейшим, первым любимцем. Современный театр с своей стороны усыновил его как свою родную, неотъемлемую принадлежность, составляющую гордость и славу его. С каждым новым произведением драматический талант г. Полевого возрастал в глазах публики, и скоро она до того простерла к нему свое благоволение, что, без сомнения, осыпала бы рукоплесканиями те же самые "Чересполосные владения" г. Полевого, которые громко и беспощадно ошикала несколько лет назад. Пример тому - "Комедия о войне Федосьи Сидоровны с китайцами". При таких благоприятных обстоятельствах драматические дни г. Полевого текли славно и торжественно, среди беспрестанных триумфов, среди громких рукоплесканий и многократных вызовов. Изредка только нелепые толки некоторых критиков, будто г. Полевой (говоря словами его же "Послесловия") "обобрал Шекспира, Гёте, Шиллера, Мольера, Вольтера, Дюма, В. Гюго, В. Скотта, Озерова, Кукольника и кого-то еще", да кой-какие совершенно ложные упреки в безвкусии, достигая до г. Полевого, "заставляли" его "удивляться"; но тучи, нагоняемые несправедливостью критиков на горизонт неукоризненной славы почтенного драматурга, разлетались прахом при новых лаврах, беспрестанно пожинаемых на сцене, и г. Полевой, подкрепляемый вниманием и благодарностию публики, с обыкновенного своей горячностию продолжал ратовать на блистательном и широком поприще драматическом. В таком положении дел посетила г. Полевого мысль напечатать отдельно свои "драматические сочинения и переводы".
   Она не могла посетить его более вовремя и более кстати. Достигнув, так сказать, зенита драматической славы, создав "Комедию о войне Федосьи Сидоровны с китайцами", г. Полевому более ничего не оставалось, как выдать в свет собрание своих театральных вдохновений, чтобы окончательно утвердить за собою титул и славу российского Шекспира настоящей эпохи и тут же кстати дать средство своим многочисленным поклонникам, которые восхищались произведениями его поштучно, в продолжение нескольких лет, насладиться ими гуртом, за один присест... И вот явились в свет "Драматические сочинения и переводы Н. А. Полевого".
   Изложив выше процесс, по которому драматическая слава г. Полевого достигла настоящего своего блестящего положения, нам уже немного остается прибавить, чтоб расквитаться с знаменитым сборником, которого заглавие стоит в начале статьи. Почти все пиесы, помещенные тут, были уже рассмотрены в "Лит<ературной> газ<ете>", по времени появления их на сцене, а потому распространяться о каждой из них поодиночке надобности, слава богу, не имеется. Теперь, когда они стали друг подле друга, в порядке своего рождения, нас в особенности, более чем когда-нибудь, поразило их необыкновенное сходство, доходящее во многом почти до тождественности. Каждая из них есть как бы продолжение и необходимое последствие предыдущей, и если мы возьмем на себя труд вглядеться в них попристальней, то увидим, что все пиесы г. Полевого, с такими разнообразными и разнородными заглавиями, в сущности суть не что иное, как одна огромная пиеса, разделенная по наружности, но тесно связанная со всеми своими частями внутренним единством идеи, формы, выполнения. Идея у всех составляющих ее пиес одна - патриотизм; читая их по порядку, кажется, так и видишь, как переполненное им сердце сочинителя, не успев вполне вылиться в одной пиесе, силится досказаться в другой, третьей и так далее. Каждая из них порознь и все они вместе клонятся к достойной всякого уважения и одобрения цели - доказать какую-нибудь блестящую черту русского характера, русского великодушия, русской силы; одна трактует о том, что "русский человек добро помнить, другая о том, что "русская рука охулки на себя не положит", третья о том, что "русский кулак уберет десять заморских богатырей", четвертая о том, что "русский нос чихнет, так и довольно, чтоб напугать сотню самых храбрых китайцев", и так далее. Построение пиес также везде более или менее подобное. Для примера вспомните интригу в "Дедушке русского флота", в "Иголкине", в "Представлении "Мельника"". Выполнение -о! Сходство в выполнении превосходит всякие ожидания! Во всех пиесах лица - или по собственному характеру, или по характеру своих действий - одни и те же, только переряженные в другие костюмы, окрещенные другими именами. Куда ни оглянись, везде более или менее важную роль играет подьячий, без которого редкая пиеса обойдется у г. Полевого. Если где и нет собственно подьячего, то есть лицо другого какого-либо звания, с подьяческим нравом и наречием, как, например, Гроомдум в "Дедушке русского флота". Все подьячие, промышляющие ябедой и распивающие с приличными прибаутками ерофеич в разных пиесах г. Полевого, суть - один подьячий, потому что все они писаны для г. Каратыгина 2-го, а один артист, как бы он разнообразен ни был, не может всё-таки совместить в себе всех разнородных, дробящихся до бесконечности оттенков целого отдельного класса людей. Расчет писать роли по мерке дарований и средств сценических действователей увлек г. Полевого слишком далеко и отнял у его лиц разнообразие. В пиесах его, собственно говоря, нет характеров, в них есть только роли, нередко весьма между собою похожие, преимущественно для гг. Каратыгиных, г-жи Гусевой и г. Сосницкого... Родственное сходство персонажей, усиливая вместе с предыдущими обстоятельствами гармонию, господствующую в отдельно обработанных частях главной идеи, окончательно доказывает, что все пиесы г. Полевого, вместе взятые, суть, как мы выше сказали, одна большая пиеса, разделенная на множество картин, актов и отделений, которую, по нашему мнению, всего приличнее назвать так:
   

    Патриотические чувствования

    Н. А. Полевого.

    Оригинальные и переводные, изложенные в приличных разговорах.
   
   Перелистывая две вышедшие ныне довольно толстые, части "Патриотических чувствований" или "Драматических сочинений" - как угодно, - мы постепенно добрались до конца второй части, и здесь сильнее всех предисловий, введений, вступлений, приступов, какие только нам случалось читать когда-либо, поразило нас так называемое "Послесловие", помещенное на последних страничках книги. Сколько добродушной откровенности! Сколько неоцененных фактов! Сколько увлекательных подробностей! Проследим знаменитое "Послесловие" г. Полевого повнимательнее.
   Сначала г. Полевой рассуждает о том, почему драматические занятия его встретили две противуположности: внимание публики и осуждение критики. Потом восклицает:
   
   "Не сказать пи мне предварительно, что я сам думаю о моих драматических произведениях? Бывши плодами моего досуга и развлечения между дел и других литературных занятий, они уже и тем вознаграждали меня. Далее уверен я, что если и отвергнут в них дарование, то, конечно, никто не отвергнет в них чувства добра. <...> Если так - для меня довольно..."
   
   Хорошо, но послушайте дальше:
   
   "Мать семейства смело может причислить мои драматические сочинения к библиотеке своего семейного чтения; и наградою моею будет ее слеза и ее улыбка".
   
   Умилительно! Но вот еще дальше:
   
   "Долговечность - не удел моих сочинений, это я хорошо знаю. Да и что такое долговечность? Как определить ее? Будущее будущему: время решит задачу. Если и тогда, когда мои усталые кости лягут на покой, если и тогда "меня переживут мои сердечные чувства" в памяти соотечественников и в чьей-нибудь душе возбудят сочувствие - мне довольно... Может быть, я издам еще две книжки к издаваемым мною ныне; в них поместятся четыре большие драмы мои: перевод "Гамлета", "Уголино", "Смерть или честь", "Елена Глинская". Может быть, и кроме того прибавлю я еще один или два томика, - может быть, всё ограничу издаваемыми теперь двумя... ничего не предполагаю и ничего не обещаю)}.
   
   Давно бы так! Затем г. Полевой спрашивает: "Не будут ли любопытны некоторым из читателей небольшие примечания к пиесам, помещенным в сих двух книжках?" - и вслед за тем начинает излагать краткие биографии своих произведений, отличающиеся сжатостию и полнотою. Вот для образчика:
   
   ""Параша Сибирячка". Признаюсь, вот моя любимая пиеса из всего написанного мною для сцены. Воспоминание о том оне, когда явилась "Параша" на сцену, всегда будет воспоминанием об одном из счастливейших дней моей жизни. Основание пиесы взято из истинного события, всем известного. Прасковья Лупалова, дочь сосланного в Сибирь чиновника, действительно пришла в Петербург из Сибири, и кроткий Александр простил виновного отца за подвиг детской любви. Трогательное событие сие послужило предметом романа г-жи Коттень "Елизавета Л***, или Сосланные в Сибирь" и повести графа Местра "Юная Сибирячка"" и пр.
   ""Первое представление "Мельника"". Основание пиесы истинное, но простите мне, тени великих пиитов, Василия Кирилловича и Александра Петровича, простите поклеп и небывальщину, какую взвел я на вас! "Мельник" Аблесимова в первый раз был игран в Москве, а не в Петербурге, в 1779 году. Творец "Телемахиды" и творец "Семиры" почили гораздо прежде, один в 1769-м году, другой в 1777 году. Но они точно бывали при жизни друзьями и нередко притом разыгрывали сцену Триссотина и Вадиуса. Над Аблесимовым, который переписывал у Сумарокова стихи, и над его "Мельником" точно смеялся Сумароков, хотя и не был потом свидетелем торжества Аблесимова. Книпер также лицо не вымышленное, а об Жукове Петре сохранилось предание в "Словаре" Новикова: он был "кабинет-курьер" и "писал стихи" - какие? Ведомо единому всеведущему, а не нам! Игра П. А. Каратыгина и И. И. Сосницкого поддержала мою шутку на петербургской, а игра М. С. Щепкина на московской сцене".
   
   Но всего любопытнее заключительная страница "Послесловия". Каждая строка ее, драгоценная для современников, еще более драгоценна для потомства. Послушайте!
   
   "Кроме перечисленных здесь и четырех больших (о скромность!) моих пиес: перевода "Гамлета", "Уголино", "Смерть или честь", "Елена Глинская", были еще отданы мною на сцену: ""Мнимый больной" - комедия, "Чересполосные владения" и "Он за всё платит" - водевили и "Ужасный незнакомец" - комедия. Не печатаю их и каюсь в них, как в литературных грехах! Все сии четыре пиесы были наскоро составлены для театральных бенефисов. Первая из них - переделка на русские нравы известного фарса Молиера "Le Malade imaginaire". {"Мнимый больной" (франц.).} Больной, диктовал я русскую переделку его и даже не имел сил докончить ее. Не знаю, кто-то, добрый человек, доделал этот фарс, который дают иногда и теперь благодаря забавной игре П. А. Каратыгина. Вторая пиеска была написана мною в несколько часов и как бенефисная шутка была принята довольно благосклонно- довольно с нее! Третья, перевод французского водевиля, дело суточной работы, поставленная на сцену без репетиций, мелькнула в глубокую Лету с первого представления! Четвертая - "Ужасный незнакомец" - ужасно хлопнулась при первом представлении и могла быть уроком, что не всё то годится на сцену, что нравится в чтении. Содержание пиесы взято было мною из сочинения Фонжере, которое перевел я некогда и поместил в "Повестях и литературных отрывках", изданных мною. Переделывая его для сцены, я полагал, что пиеска будет забавна, но увидел, что ничего бессвязнее и неуклюжее не может быть.<...> Сидя в углу ложи, обшиканный автор, философически разрешал я задачу об условиях и требованиях сцены, когда занавес опускался при общем, весьма гармоническом шиканье зрителей. После того месяца через два написал я "Парашу Сибирячку"".
   
   Умилительно! Не знаем, как для кого, а для нас это добродушие, смиренномудренное сознание в литературном грехе, сопровожденное восклицанием: "После того месяца через два написал я "Парашу Сибирячку"", кажется лучшим местом в драматическом сборнике г. Полевого. Но пойдем к концу:
   
   "Заключу послесловие мое повторением благодарности моей публике за все знаки благосклонности, коими доныне она почтила меня, и не меньшею благодарностью почтенным артистам петербургской сцены, удостоившим меня своею обязательною дружбою и своими советами. (Слушайте!) Много раз руководствовался я их мнениями и мог убедиться в их художнической опытности (слушайте! слушайте!) и верности познания сердца человеческого, людских страстей и оснований драматического искусства. Много часов приятных (слушайте! слушайте! слушайте!) провел я в их увлекательных беседах".
   
   ...О!..
   В заключение нужно еще заметить, что следующие стихи, которые читает герой "Солдатского сердца" Булгаков, в память убитому товарищу, не должно ни под каким видом принимать за сочинение г. Полевого или за импровизацию Булгакова. Издатель забыл сказать, что они, за исключением первого куплета, который не подошел к случаю, целиком выписаны у Козлова. Настоящее название их - "На смерть английского генерала" и пр., перев<од> из Томаса Мура:
   
   Не бил барабан перед смутным полком,
   Когда мы вождя хоронили,
   И труп не с ружейным прощальным огнем
   Мы в недра земли опустили.
   И бедная почесть в ночи отдана.
   Штыками могилу копали,
   Нам тускло светила в тумане луна,
   И факелы дымно сверкали.
   На нем не усопших покров гробовой,
   Лежит не в дощатой неволе:
   Обвернут в широкий свой плащ боевой,
   Уснул он, как ратники в поле.
   Не долго, но жарко молилась творцу
   Дружина его удалая
   И молча смотрела в лицо мертвецу,
   О завтрашнем дне помышляя.
   Еще не свершен был обряд роковой,
   А час наступил разлученья...
   
   Прекрасные стихи! Удивительные стихи!
   

    1843
   

    Стихотворения Николая Молчанова. Санкт-Петербург.

    В типографии губернского правления. 1842 год. Том первый.
   В лето от рождения Христова тысяча восемьсот сорок второе, в исходе месяца декабря вышли в свет стихотворения господина Николая Молчанова. Местом рождения их был город Санкт-Петербург.
   Как бы вам ни было скучно, будь у вас самая злая хандра, сердитесь вы на весь свет, на всё человечество, - я берусь привесть вас в самое веселое расположение духа. Нужно только, чтоб вы исполнили условия, которые я вам предложу.
   Забудьте, что перед вами произведение отечественной литературы, и притом произведение чуть не 1843 года; вообразите, что вам случайно попалась в руки какая-нибудь китайская поэма, написанная одним из высокоученых мандаринов поднебесной империи; вообразите всё это, и тогда читайте стихотворения г. Николая Молчанова: вам будет очень весело.
   
   "Ум-шут-угодник? черт возьми!
   Угодник-шут-ум? ну, пойми -
   Черт знает тут, что тут такое!"
   (Твердил друг другу). "Что иное
   (Другой, скосившись, отвечал),
   Как только тут ум-шут-угодник!
   Ну да услужливый журнал!
   Да Акулинин сковородник!
   Ведь ты слыхал,
   Что есть журнал?
   И ум есть тут!
   Ну есть и шут!
   Ну и угодник!
   Коль скоро модник
   Умом творил,
   Шутил, хвалил -
   И вышел тут ум-шут-угодник!
   А Акулинин сковородник,
   Хоть и курнос и с рычагом,
   Да с целым светом он знаком!
   Ну со вселенной! с целым миром,
   Не только с франтом записным,
   Но и с журналом-то самим,
   Недаром он глядит сатиром!
   И блин печет,
   И пол скребет,
   И в лоб порой,
   И им с игрой
   В квашне мешают,
   И скот гоняют;
   Не без ума -
   Да бьет с ума!
   А заикнись-ко Акулине:
   - Ах, Акулина, это что!
   Так так и шаснет тут за то!
   Угодник легок на помине,
   Ну так и щелкнет по уму!
   Да и бока-то нащекотит,
   Да так, что любо хоть кому,
   Невольно блин сырой тут сглотит!.."
   
   Не правда ли? И странно, и смешно, и весело!.. Удивительно, как мудрено пишут китайские мандарины... Главное: очень весело!
   А вот китайская поэма. Какой-то Безрогов посватался к Надежде Львовне, но и она, и старушка-мать ее ему отказали. Он рассердился и уехал:
   
   Старушка прядала с ума,
   А девушка скакала в такту,
   И едет мимо их по тракту,
   Чтоб дать почувствовать вполне
   Гусарский холод в тишине.
   
   В Петербурге у Безрогова был кабинет, в котором хранились разные безделки -
   
   И пистолетов транспарант.
   
   Была также знакомая бригадирша, в которой -
   
   
   Кольнулась дамская формальность,
   Смял бригадиршу русский воп,
   И вся холодная нейтральность
   Переменилась в жаркий хлоп
   
   Были воспоминания о каком-то покойнике, который рассуждал так:
   
   Такая пропасть новых книг,
   А что читали мы об них?
   А для детей нравоученья
   У нас - очки да ананас!
   
   На странице 42 становится ясно, что дело идет об отце Надежды Львовны, который с своею женою
   
   В очках, в мундире, в парике
   Гулять изволил по луке, -
   
   любил сидеть за столом до темной ночи, и стол тогда был славный -
   
   А ныне, поглядите, стол -
   Да что наш стол - один глагол.
   
   Отец Надежды Львовны, умирая, завещал своей дочери выйти замуж непременно за человека, который имел бы майорский чин; ни капитан, ни полковник не годились. Корнет и подавно. С горя Надежда Львовна, которая
   
   Всё, всё уж знала напрямик,
   И что есть правда, что есть вздоры,
   Что есть и баба, и мужик, -
   
   и завела трех любовников: гусара, Павла Ильича и какого-то вандала; каждым из них она одинаково интересовалась:
   
   Ждала гусара, упрекала
   В измене Павла Ильича,
   И так пылали для вандала
   И грудь, и взоры, и плеча...
   
   Между тем Безрогов зевал в Петербурге,
   
   Скучая дачами, Невою,
   Его тошнило на волне;
   Иль галопировал порою, -
   Всё было скучно так вполне.
   
   Душа его рвалась к прелестной Наденьке, над ним снова пронесся Лель -
   
   Всё снилась сельская мамзель.
   
   Он поскакал в деревню, а сельская мамзель между тем уехала с бабушкой в Москву... Конец первой главы. Остальные главы будут, вероятно, в следующем томе.
   Ну поэма! Какой несчастный народ китайцы! У них есть мандарины, которые сочиняют такие ужасные поэмы... Впрочем, тем лучше; у нас нет таких поэм: мы будем смеяться. Давайте еще что-нибудь. Нам очень весело!..
   Вот стихотворение "Новый год". Очень кстати! посмотрим, что такое по-китайски Новый год:
   
   Новый год - песнь зазвучала -
   И волшебный стан сокрыт,
   Грудь под мантией пылала,
   Взор под дымкою горит;
   Кудри, нежность, вдохновенье
   И богинь прелестный рой -
   Посвятились на мгновенье
   Гордым рыцарям игрой -
   
   и так далее; тут песня раздается, фант летит, кольцо блестит, уста в огне, Новый год вполне, и вновь игра, - ура!
   
   Тут меж девушек сияла
   Софья юная звездой;
   И, как ласточка, играла
   И душой, и красотой.
   
   Тут рассуждение:
   
   После долгих дней разлуки
   Лестно встретить вдруг сестру;
   Но бесценнее от скуки
   Встретить брата на пиру.
   Но как старцу с сединами
   Встретить сына в Новый год
   (Заскоблю здесь период).
   
   Затем:
   
   Перьи, кудри, грудь упали
   На воинственную грудь, -
   
   и Новому году конец. Вот как по-китайски: и скоро, и весело...
   Читайте пиесу "Ночные тени", читайте "Модные очки", "К амуру", "Разбойник", поэму "Князь Придунайский", читайте всю книгу, читайте вдвоем, втроем, вслух - вам будет очень весело; вы будете хохотать без умолку. Но, ради бога, помните наше условие: не вспоминайте, что пред вами не китайское, а русское сочинение... Тогда... о, тогда я ни за что не ручаюсь!.. Очарование исчезнет улыбка слетит с уст, и - если вы человек сколько-нибудь чувствительный к успехам родной литературы, - ваш непритворный смех превратится в горькие и жгучие слезы...
   Никогда еще русская литература не производила такой книги, как стихотворения г. Молчанова. Мы богаты стихами. Жертвенник русской поэзии доныне не угасал ни на минуту; говоря яснее, в русской литературе всегда были стихи, которые она могла жечь без существенного ущерба. Кроме стихов Санкт-Петербургской губернии, нас так много заставляли смеяться, соболезновать, досадовать и удивляться стихи ярославские, казанские, харьковские, одесские и московские, что мы, в грешной недоверчивости к изобретательности человеческой, начали было думать, что поэты наши исчерпали уже до дна источник всего чудовищного и уродливого... Увы! Мы жестоко ошиблись!..
   Мертвы буквы печатные, и нет слова на языке человеческом, которым можно было бы выразить, что такое стихотворения г. Молчанова. Случалось в самых нелепых стихотворениях иногда находить какой-нибудь смысл, сколько-нибудь логики... Судите, есть ли смысл в стихотворениях г. Молчанова!..
   К выпискам, которые мы сделали, прибавим следующую. Читайте и плачьте!
   
   Критик
   
   Ты пишешь, право, черт что знает!
   (Поэту критик говорил.)
   И всяк писал, и всяк творил,
   Но пред тобой сам черт истает!
   Чтоб отгадать твой мудрый троп,
   Постичь фигур твоих значенье, -
   Да, право, лопнет вдохновенье,
   Сойдешь невольно тут во гроб!
   То пишешь муз, то их кладбищи,
   То ананасы, то очки,
   Вставные зубы, парики -
   И критики совсем без пищи!..
   Ну, отгадал
   Мой мадригал?
   На всё твое творенье
   Тут беспристрастно мненье:
   Сухи стихи!
   Стихи грехи!
   
   Поэт
   
   Не оттого ль уж это, милый
   (Сказал поэт), что век унылый,
   Что я тебя опередил,
   Журнал другой пощекотил
   И в честь прапрадеду Гомеру
   Промчался к музам через сферу,
   Вмиг обнял критиков умы,
   И цель и бред от их чумы?
   
   Плачьте! потому что такие стихи писались и печатались у нас в 1842 году, в последний месяц, пред самым Новым годом. Сколько усилий употребляла добросовестная критика, чтоб отучить безграмотных людей от издания бесполезных и гнусных книжонок, которые кладут пятно-позора на литературу... И вот награда!..
   Повторяем, такой нелепости, как "Стихотворения" г. Мелчанова, еще не бывало в русской литературе, и мы не знали бы, как определить ее, если б г. Молчанов сам не помог нам своим стихом:
   
   Черт знает тут, что тут такое!
   
   Именно так! А между тем посмотрите, с какой уверенностью поэт выступил в свет. В своем стихотворении "Поэт и критик" он ясно (по-своему) намекает, что он "опередил век", что бранить его журналы будут "из зависти" и пр. Напечатав свои стихи красиво и четко, на прекрасной бумаге, он назначил за них цену - "три рубли серебром)}, и собственноручно подписал на каждом экземпляре свою фамилию в предупреждение подлога! Каково?.. Г. Молчанов опасается, чтоб его стихов не перепечатали и не стали продавать без его ведома. О!..
   На обертке поставлено: том первый. Неужели будет второй том?
   "О, горе нам, рожденным в свет!"
   
   

    Были и небылицы, статейки,

    вырванные из большой книги, называемой: Свет и люди. философическо-филантропическо-гуморическо-са-тирическо-живописные очерки, составленные под редакцией) Ивана Балакирева. Рисунки Александра Коцебу, гравированные Г. В. Дерикером, бароном Клодтом и А. Е. Масловым. Книжка первая: Деньги. С. -Петербург.
   "Однажды, - говорит автор, - в самое гадкое осеннее утро, решился я писать, когда вдохновения у меня вовсе не было. Куда оно запропастилось - бес его знает! Поймал ли его на кончик пера какой-нибудь рифмач, пробудившийся с богатою рифмою; засело ли оно на дне кастрюли какого-нибудь кухмистера, которому заказан обед по 100 рублей с головы; сидело ли на крючке какого-нибудь подьячего, который убедился в справедливости дела разноцветными приложениями и круглыми и четырехугольными доказательствами челобитчика, - вдохновения не было! Разумеется, если бы я решился писать в стихах, вдохновение было бы мне так же не нужно, как не нужен смысл: были бы слова да рифмы, а предмета как не найти, начиная с луны и девы до могилы и завядшего цветка, с перлов до гороха, с старинных развалин до сытного завтрака, с шампанского или, если угодно, фалернского до пирога перигейского и устрицы фленсбургской. Но я хотел писать прозою... Время было, кажется, довольно прозаическое - дождь, грязь, сырость, холод, туман - ив моем кармане ни гроша! <...> Вместо камина <была> у меня печка, и она, как все печи в петербургских квартирах, комнаты не нагревала, а дымилась, словно камчатская сопка. Я зяб, завертываясь в старый халат от сквозного ветра, шипевшего сквозь окно, трехногий стул мой <...> шатался, как пьяница с похмелья. Передо мною лежала учтивая записочка, которою извинялся книгопродавец, что не посылает денег за проданные по комиссии два экземпляра моей поэмы <... > п другая, которою мой приятель отказывается заплатить мне долг. <...> Тут же на диване, для пандана, красовались передо мной: счет из типографии, где моя поэма печаталась, с угрозою продать ее на вес, если я денег не заплачу, и еще другой счет из мелочной лавочки, да записка от хозяина моей квартиры... и везде я видел одно и то же: деньги, деньги, деньги! и дождь выстукивал мне в окно: деньги)... Мне кажется, и ветер насвистывал мне: деньги..." Вслед за размышлениями о деньгах к автору пришла кухарка и потребовала денег, потому что лавочник кофе в долг не отпускает, пришел лакей и потребовал денег на ваксу, - автор пришел в бешенство: он ударил кулаком по столу так, что счеты, и письма, и бумаги, и чернильница полетели вверх ногами и сам он, автор, со всего размаха повалился на пол. "И вообразите (восклицает он), чувство счастия оживило меня при таком несчастном событии!" Дело в том, что автор увидал под столом золотую монету, которая бог знает откуда взялась там. "Деньги!" - радостно воскликнул он; воображение его запылало, заклокотало, зашумело, вспыхнуло, взбурлилось: он вдохновился! "Деньги! - чего же мне лучше? Какой предмет богаче? Какая идея блестящее? Пишу, пишу, пишу о деньгах". И он начал писать поэму в двенадцати песнях под заглавием "Деньгоада", но дело шло плохо; он призвал на помогу черта. Черт явился и рассказал ему историю денег, начало которой для образчика приводится здесь вполне:
   
   "Недавно его темность, повелитель наш, был в дурном расположении духа. Ничто ему не нравилось. Он вытолкал фон черта, который пришел к нему с докладом о перестройке адской печи, где жарят Робеспьера и Марата, переломил два ребра другому черту моделью котла на американский пароход, который должен лопнуть скорее других, и жестоко взбесился на третьего, который поднес ему котел смолы - обыкновенный его завтрак. Его темности показалось, будто смола простыла. Подносивший осмелился сказать, что она довольно горяча. "Я покажу тебе, что значит горяча, - я распеку тебя!" В аду "распекают" не так, как у вас: по-нашему, "распекать" - значит схватить за ноги и воткнуть головой в печь, смотря по преступлению, - на сто, на двести лет. Словом, его темность рвал и метал - одного черта истолок он в аптекарской ступке; другого запрятал в бутылку, которую бедняк пронес с водою в ад откупщику, осужденному жариться в отжигальнице, - откупщик обещал ему за то открыть какой-то секрет по питейному откупу; третьего за что-то посадил он на доску, убитую подьяческими крючками. Все мы били в ужасном страхе, когда велено было нам явиться к нашему властителю.
   "Вы забываете свою должность, вы ленивцы, вы... вы..." - закричал он.
   Мы молчали. Как спорить с начальником? Иное дело обмануть его или подать на него донос!
   "Свет начал улучшаться. Люди стали умнее и добродетельнее. Где революция? Где война? Где гильотина? Где торг невольниками? Где парижские игорные домы? Где костры инквизиции? Чем всё это заменилось? А? говорите, говорите, негодяи!"
   Величественно встал с своего места один старый черт. "Источник зла и всех мерзостей, - воскликнул он, - ты, который живешь только злом и ежеминутно помышляешь о каких-нибудь гадостях..."
   "Без комплиментов!" - воскликнул его темность, хоть мы и заметили, что лесть старика была ему приятна" и проч.
   
   Если на текст "Былей и небылиц" смотреть с настоящей точки зрения, - то есть как на приложение к картинкам, - то автор не подлежит за него ни малейшему осуждению. Между политипажами много очень удачных. Вообще первая книжка "Былей и небылиц" очень красивая литературная безделушка.
   Говорят, что автор этой книжки г. Полевой. Может быть: "Деньги" очень сбивают на "Живописца", прилагавшегося некогда к "Телеграфу".
   

    Аристократка, быль недавних времен, рассказанная Л. Брантом. Санкт-Петербург, 1843. В типографии А. Бородина и К®. В 8-ю д. л., стр. 155.
   
   "- Ты ли это? Я думал, тебя нет уж на свете... Три года пропадал? С последней встречи нашей в театре... помнишь!.. ты вдруг исчез... Сколько я тебя ни отыскивал!.. Скажи, бога ради, где ты так долго скрывался?
   - Я не выезжал из Петербурга".
   
   Так начался роман г. Бранта и разговор двух пансионских товарищей, встретившихся после долгой разлуки на углу Большой Морской у самого Невского проспекта. Один из них был мужчина высокого роста, брюнет, лет под тридцать, довольно видный, довольно приятной наружности, в модном фраке, с бакенбардами и даже с усами; короче, по всем признакам отставной военный. Другой был лет двадцати пяти, роста повыше среднего, лицом бел, с каштановыми волосами, наконец, с самыми темными глазами, казавшимися еще томнее от густых и длинных ресниц. "Несмотря на нежно-розовые щеки, на все признаки едва минувшей юности, общее в лице молодого человека, отзываясь, если можно так выразиться, неотступным воспоминанием какого-то тяжкого лишения и ранним опытом, резко противоречило с веселым <...> лицом брюнета". Таковы герои г. Бранта; как их зовут, он сказать не хочет:
   
   "...обоих знакомцев, равно как и прочих действующих лиц начинающейся повести, мы (говорит г. Брант) не намерены окрестить собственными именами, заимствуя их из общего словаря романистов и повестчиков русских. Валерианы, Владимиры, Ипполиты, Аполлоны, Надежды, Софии, Ольги, Алины так давно знакомы и так, вероятно, прискучили слуху вашему".
   
   Тут же упоминается о каких-то милых гумористах, которые издеваются невеликодушно и бессмысленно над тем, "чему в мудром порядке нравственного различия назначена своя необходимая роль, конечно незавидная, своя ступень, конечно невысокая и не совсем чистая, - не кто же бьет лежачего?" (Не мы: ясным доказательством тому может служить статья, которую теперь пишем.) "Отчего, - продолжает г. Брант, - на этих именно бедных недорослей, вечных, непроизвольных детей человечества, должно изливать желчь ума и сатиры, предназначенной преимущественно бичевать предрассудки <...> людей не незначительных по роле, разыгрываемой ими в обществе, не невежд и глупцов обыкновенных, дюжинами дюжин встречаемых, но людей с весом и внешнего и внутреннего значения?"
   Кажется, смысл афоризма г. Бранта такой: "Зачем бичевать насмешкой людей пустых и ничтожных; насмешка должна преследовать ошибки людей значительных по уму и по роле, разыгрываемой ими в обществе". Примем к сведению!
   Взглянув на содержание повести г. Бранта как можно серьезнее, мы видим в ней, во-первых, молодого человека ("педагога"), который в продолжение одного года лишился отца, матери и сестры и до того был огорчен тем, что совершенно отказался от света и поселился близ Смоленского кладбища. Далее мы видим другого молодого человека ("баронессина племянника"), болтуна, с добрым сердцем, но с пустою головою и слишком беспечным характером. Встретившись на углу Большой Морской, приятели пересказали друг другу свои похождения и разошлись. На другой день "баронессин племянник" явился на квартиру "педагога" и, доказав ему, как скучно жить у Смоленского кладбища, перетащил мизантропа в центр столицы. С помощию своей тетушки "баронессин племянник" отрекомендовал "педагога" одному графу, "аристократу", которому нужен был учитель истории для пятнадцатилетней дочери, героини рассказа, "аристократки". Несмотря на свою молодость и красоту, "педагог" понравился графу, и уроки начались. Между учителем и ученицей, как часто бывает, вспыхнуло взаимное симпатическое влечение, которое кончилось любовью беспредельною и неукротимою. Поздно опомнился "педагог", поздно увидел бездну, в которую влекла его безумная страсть к аристократке. Но "чистая, возвышенная душа его была чужда помыслов недостойного соблазна. Он был не из числа тех, которые с такою холодною расчетливостью уловляют доверчивость какой-нибудь неопытной пятнадцатилетней девушки".
   
   "Графиня! - сказал он. - Может быть, сегодня мы видимся в последние... Вы позволили мне говорить о своих чувствах... но мы оба давно знаем их... Слова для нас бесполезны, бесплодны, как и самые чувства наши, - мы не назначены друг для друга... Судьбе угодно было, чтоб мы встретились - для чего это ей угодно было, она нам ответит - там! А здесь - здесь благоразумие и рассудок говорят нам, что мы должны расстаться, и расстаться навсегда, хотя, произнося это, я чувствую, что от сердца моего о кровью и невыразимою болью отрывается лучшая часть его..."
   
   Он говорил, и слезы, как водится, градом катились по щекам его. Невыразимая тоска отпечатлевалась во всех чертах его прекрасного лица, и звуки дрожащего голоса исполнены были звуков отчаяния, каких, по мнению автора, никогда еще не изобретала вдохновенная рука артиста-музыканта. Он умолк, и вдруг в комнате послышались громкие рыдания; г. Брант полагает, что если б посторонний человек находился за стеною ее, он мог бы подумать, что раздаются стоны дочери подле смертного одра материнского. В самом деле было совсем другое: то рыдала аристократка. "Педагогу" вместе было и тяжело и весело. "Если бы в ту минуту удар невидимой руки разразился над ним и мгновенно превратил его в бездушный труп, то он благословил бы благодетельную руку" (не поздно ли было бы?). Но желанного чуда не совершилось, и он, "не говоря более ни слова, сделал уже шаг к дверям, хотел уйти, потому что еще минута, и он не в состоянии был бы долее выдержать предписываемого благоразумием, но графиня умоляющим движением руки еще раз остановила его, отерла платком слезы, подошла к нему и подала ему свою бархатную аристократическую руку".
   
   "Молодой человек поспешно схватил ее, прижал к сердцу, потом к устам, долго не отрывая их от вожделенной руки. В эту минуту раздался на улице стук экипажа, остановившегося у графского дома.
   - Прощайте, прощайте, графиня! - воскликнул молодой человек, выпуская из своей руку прелестной девушки... - Прощайте, милый!.. - отвечала она болезненным голосом и называя его просто по имени. - Прощайте, но не навсегда! Обещайте мне, что мы скоро увидимся! - И с последним словом, дрожа как бы от страха, она невольно, не помня сама, что делает, прислонила головку свою к груди молодого человека. Он не мог более владеть собою - крепко сжал ее в своих объятиях, еще крепче поцеловал в уста, дотоле не омраченные еще ничьим поцелуем, кроме отцовского, и быстро выбежал из комнаты".
   
   Однако ж тем не кончилось. По приглашению графа "педагог" продолжал посещать дом его и тогда, когда уже курс истории с молодою графинею был пройден. Страсть "педагога" беспрестанно усиливалась. Он начал рыскать везде, где только мог встретить графиню, и даже не упускал случая видеть свою аристократку в Александрийском театре (?!.), где она бывала вместе с родителем своим, аристократом. Дела графа между тем расстроились; сын его в Париже проигрался: нужны деньги. На выручку графа поспешил какой-то полковник, который, так же как и все другие лица повести, ни имени, ни фамилии не имеет, -
   
   В виде дружеской услуги
   Он предложил ему заем.
   Но я (автор) не верю дружбе, други;
   Корысть привык я зреть во всем.
   
   Полковнику понравилась молодая графиня: он посватался. Отец-должник не смел отказать и на коленях вымолил у своей дочери согласие на брак с неумолимым кредитором. Аристократка вышла за полковника, и когда их венчали, "педагог" упал в обморок.
   Через два года "педагог" прогуливался по окрестностям своей деревни и вдруг встретил даму, которая сказала ему:
   
   "- Извините, милостивый государь! Вы, верно, здешний и можете сказать мне, как далеко отсюда до села***?
   Молодой человек задрожал всем телом, услышав голос незнакомки. - До села***? - повторил он, снимая шляпу и кланяясь путнице. - Имения генерала***?
   - Так точно, милостивый государь, - отвечала она, в свою очередь изменяясь в лице и всматриваясь в молодого человека, которого голос показался ей не незнакомым.
   - Верст десять с небольшим, - прибавил он.
   - Боже мой! - тихо произнесла незнакомка, как будто говоря сама с собою. - Я не ошибаюсь - это он, это мой бедный учитель... Боже мой! как он переменился! я не узнала его с первого взгляда!.. Какая встреча!"
   
   И потом, оглянувшись и увидев, что провожавший ее лакей стоит в почтительном отдалении, она прибавила: "Милый! еще раз в жизни я увидела тебя!" "Графиня! ваше превосходительство! Я не понимаю вас!" - холодно отвечал "педагог". Но вот она заплакала; заплакал и он. Они долго беседовали о своей несчастной судьбе и расстались печально. Вскоре после того "педагог" умер. Зимою того же года частные обстоятельства заставили автора посетить уезд, в котором жила аристократка. Там, между прочим, автор приобрел от священника записки "педагога". Там же, беседуя с священником, автор "вполне удовлетворил своему любопытству относительно аристократки и усопшего любимца ее". Потом автор, как водится у добрых людей, пошел на могилу покойника, но не дошел, увидев над нею издали женскую тень.
   
   "Я хотел взглянуть, - говорит он, - на аристократку, вглядеться в черты ее лица, которое столько раз и так подробно описывал мне племянник баронессы; но я обуздал свое любопытство и принес его в жертву другому чувству - нескромным присутствием своим я не хотел нарушить уединенной молитвы женщины над прахом человека, которого она и в могиле любить не переставала".
   
   Такая черта делает честь сердцу автора!
   Основываясь на афоризме автора, который мы привели и пояснили выше, нам ничего более теперь не остается сказать, кроме того, что повесть напечатана очень опрятно...
   

    Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка человеческого рода. Сочинение Фаддея Булгарина. 1) Противоположности: Русская боярышня 1643 года и Русская барышня 1843 года. 2) Извозчик-ночник. 3) Русская ресторация. Издание М. Ольхина. Санкт-Петербург, 1843. В тип. Э. Праца. В 4-ю д. л., 46 стр.
   
   Странное и плачевное зрелище представляет в настоящее время так называемая русская литература! Приглядевшись к ней хорошенько, нельзя не согласиться, что она с каждым днем падает более и более... Начнем хоть с Москвы. В Москве совсем нет литературы; там выходит единственное ежемесячное издание, которое называется "Москвитянин" и относит себя к роду журналов; но неужели это в самом деле журнал?.. Если и журнал, то, уж конечно, не русский, а скорее всесловенский, потому что преимущественно наполняется материалами, служащими к раскрытию древнего славянского быта, на которые и обращено всё внимание трудолюбивых его издателей. Означенные материалы дают "Москвитянину" полное право на название сборника славянской старины или, пожалуй, альманаха, но нельзя не согласиться, что большая часть условий, соединенных с современным понятием "журнала", или совершенно забыта издателями, или пренебрежем до крайности. Много ли еще явлений, которые, кроме альманаха, о котором мы говорим, давали бы подозревать, что в Москве существует литература? Обыкновенно к новому году издает роман г. Загоскин, где торжествует грубый, аляповатый комизм, основанный на необыкновенно длинных носах, толстых животах, сравниваемых с сороковыми бочками, лысых головах, огромных табакерках, поговорках лакеев, коверканье немцами русского языка и т. п. Вслед за г. Загоскиным издает роман замоскворецкий Вальтер Скотт, г. Воскресенский, - роман, наполненный лицами и происшествиями, возможными разве на луне, роман, в котором герой непременно или черкес, или разбойник, или по крайней мере мечтатель и поэт, - роман приторный, пошло-чувствительный, растянутый длинными отступлениями и обращениями к "почтеннейшим" читателям и "милым" читательницам, - обращениями, сквозь которые невольно проглядывает добродушное довольство автора самим собою... Вот и всё... Затем выступает ряд книг, производимых г. Федотом Кузмичевым и К0, от которых сердце кровью обливается у всякого сколько-нибудь чувствительного к успехам родной литературы человека...
   Немного больше московской представила в последнее время и петербургская литература. Кроме собрания сочинений Н. Гоголя, где есть несколько совершенно-новых, истинно прекрасных произведений, кроме известных уже большею частью публике стихотворений Лермонтова, вышедших в трех частях, - на что указали бы мы, если б кто спросил нас: какие из новых книг стоят того, чтоб заплатить за них деньги?.. Их нет, должны были бы отвечать мы. Униженно сознав свою немощность, отказавшись от благородных усилий обращать на себя внимание публики посредством самой себя, наша литература превратилась в торговый дом, в рынок, где казовым концом замысловато разложены гнилые товары для привлечения покупателей; она кинулась на мелочи и совершенно погрязла в них; она прибегает к картинкам, к роскоши типографской, к поразительно диким заглавиям, к пышным объявлениям, надевает шутовской колпак на людей некогда почетных, гонит за вдохновением старых, выписавшихся сочинителей в трактиры и харчевни, наконец, забыв и стыд, и сан, пляшет пред публикою вприсядку, - и всё для того, чтобы заставить публику бросить ей несколько грошей, которые сделались ее единственною целью, ее кумиром, ее губителями!.. Из всех изданий, выходящих отрывочно, на одно только можно указать как на достойное внимания и поощрения: мы разумеем добросовестный перевод Шекспира, предпринятый г. Кетчером в 1841 году и деятельно подвигающийся вперед. Всё остальное, что мы разумеем под именем отрывочных изданий, состоит из картинок, более или менее удачных, и текста, насильно навязываемого сочинителями публике при картинках, - такого текста, которого без картинок публика не только не купила бы, но даже не взяла бы, если б сочинители сами платили ей за это... В<о> главе заготовителей означенного товара, т. е. текста для картинок, красуется известный и опытный сочинитель г. Булгарин, и текст его, под названием, которое мы привели в начале статьи, приложенный к картинкам г. Тимма, есть одно из удивительнейших произведений отрывочной литературы. "Деньги" г. Балакирева-Полевого и "Физиология влюбленного" гг. Полякова и Фурмана - ничто в сравнении с новыми очерками г. Булгарина...
   Трудно выразить, до какой степени вяло, мертво, жалко то, что с явным и тяжким напряжением насильственно вытянул г. Булгарин к картинкам из своего воображения... Самый жаркий поклонник его, - если только у него есть еще жаркие поклонники, - не нашел бы в новых его очерках искры одушевления, тени мысли... Кажется, видишь, читая "Очерки", как сочинитель ходил, по русской пословице, за каждым словом в карман, подбирая словечко к словечку и широко зевая за своей мозаикой. Картины бледные, безжизненные, как небо от земли далеки от действительности, веселость старческая, мешковатая, любезность ребяческая, остроумие натянутое, тяжелое, аляповатое, наконец, жалкие и забавные похвалы самому себе и слабые, бессильные придирки к тем, кого он почитает своими врагами, - вот элементы, из которых состоит новое произведение г. Булгарина.
   На стран. 41 статьею "Русская ресторация" г. Булга-рин вводит читателя в грязную и сальную харчевню, где происходит следующий разговор:
   
   ""А что, господа! - сказал один из гостей, - читали ли вы последнюю книжку "Отечественных записок"?" - "Прекрасная философия, преважная статья!" - "А ты понимаешь философию?" - "Как же! нас учили в семинарии, только недоучили... Абсолют есть ничто, а в ничто все!.. Удивительно, как учено и высоко!" - "Это что-то походит на мой карман! - возразил другой. - Выпьем же травничку за философию и ученость". - "Выпьем". - И опять выпили! - "А уж критика - чудо! - примолвил первый гость, - всем сестрам по серьгам!.. Я особенно радуюсь, что досталось порядком этому Ф. Б.!" - "Да разве он написал что-нибудь новое?" - "Нет, да ведь он там всегда на наковальне... написал или не написал, всё равно, отдувайся и за себя и за других!.. Спасибо за то "Отечественным запискам"!" - "Да за что ты так не любишь Ф. Б.?" - "Как его не ненавидеть!.. Ведь он литературными своими трудами заработал себе деревеньку!..""
   
   Не считая нужным защищаться против того, что говорят об "Отечественных записках" в трактирах герои травничка и перцовки, мы заметим только, что гнев г. Булгарина на "Отечественные записки", к ужасу нашему, с часу на час возрастает. Что бы ни написал г. Булгарин, куда бы ни перенес действия своего "сочинения", о чем бы ни заговорил он с<о> своими читателями, - "Отечественные записки" тут как тут. Г. Булгарину не пишется, пока дело не дойдет до "Отеч<ественных> записок"... Невольно повторишь вместе с г. Булгариным пословицу: "Что у кого болит, тот о том и говорит!.."
   Картинки г. Васи (так под ними подписано) Тимма, для которых г. Булгарин составил столь вялый, плохой текст, стоили бы лучшей участи. Впрочем, одной из них мы хорошенько не понимаем. На ней изображен господин весьма подозрительной наружности, в бекеше, в картузе, и рядом с ним извозчик: не разберешь - извозчик ли у господина подозрительной наружности просит денег или господин подозрительной наружности у извозчика. Что за охота рисовать такие отталкивающие физиономии, и притом в очерках русских нравов!..
   

    Драматические сочинения и переводы Н. А. Полевого.

    Части третья и четвертая. С.-Петербург, 1843.
   По поводу двух первых частей "Драматических сочинений и переводов" г. Полевого в "Литературной газете" была помещена статья, в которой рассматривались вообще все драматические сочинения и переводы г. Полевого относительно их цели, направления, современного значения и личного достоинства. Теперь нам остается сказать очень немного. В третьей и четвертой частях "Драматических сочинений и переводов" г. Полевого находятся пять драм: "Гамлет", "Уголино", "Смерть или честь", "Елена Глинская", "Мать-испанка". При "Уголино" находится стихотворение, из которого мы узнаем, что г. Полевой с давних пор живет и производит свои драматические сочинения "среди степей, огнем безумия палящих, в пустыне дикой бытия". Мечта его покинула, воображение притупилось, поэтические сны прошли невозвратно, и "в небо смелый полет" за отсутствием фантазии ему невозможен.
   Вот собственные слова г. Полевого:
   
   Где ты, мгновение моих прекрасных дней?
   Кто разлучил нас? где в толпе людей
   Искать тебя, мой ангел милый?
   О, если б хоть на миг былое возвратить...
   Отдайте мне мои мечтанья,
   На миг, на миг один - за целый век страданья...
   Ко мне, мой милый друг... Нет! счастию не быть -
   Здесь на земле - в обители изгнанья
   Мне тяжко жизнь мою осталось довлачишь,
   Среди степей, огнем безумия палящих,
   В пустыне дикой бытия...
   
   Когда юноша, полный жизни, неопытный и легкомысленный, жалуется на разочарование, охлаждение фантазии и воображения, отсутствие мысли, пустоту души и разного рода "утраты", его жалобам невольно не веришь. Но когда подобные жалобы произносит такой опытный и заслуженный драматург, как г. Полевой, тогда нет места сомнению. Впрочем, тому, кто бы приписал их особенной скромности или ошибочному взгляду поэта на самого себя, довольно прочесть одну из его драм: он убедится, что сама истина говорит устами поэта...
   

    Письма г-жи Бесхвостовой, рассказ П. М., автора повести, "Муж под башмаком". С. -Петербург, 1843.

    Голь хитра на выдумки. Рассказ П. М., автора повести "Муж под башмаком". С.-Петербург, 1843.
   
   Подобно Вальтер Скотту, который называл себя во всех последовавших за "Веверлеем" романах своих "автором Веверлея", г. П. М., написав повесть "Муж под башмаком", называет себя автором "Мужа под башмаком"; ясно, что, по мнению г. П. М., "Муж под башмаком" - великое произведение. Нам, однако ж, гораздо более нравится повесть г. П. М. "Голь хитра на выдумки". В ней нет ни характеров, ни действительности, сколько-нибудь верно схваченной, но содержание ее довольно замысловато; рассказ жив, но, к сожалению, недостаточно определителей; все лица, сцены и положения, встречающиеся в повести, очерчены неполно, бледно, карикатурно.
   Штукарев, представитель голи, хитрой на выдумки, долго думал, как бы разбогатеть, и наконец решился завести зверинец. Рассудив, что за настоящими зверьми нужно далеко ехать, что настоящие звери дороги, да притом потребуют корму, Штукарев накупил разных шкур и с помощью иголки, шила и воображения произвел зверей искусственных. Львиную шкуру он сшил из разных собачьих шкур, а гриву сделал из конских волос и так далее. Всё было очень хорошо прилажено; звери были как живые - недоставало только, чтоб они ходили, ревели, прыгали. В небольшом городке, куда прибыл Штукарев показывать зверей, он нашел бедное семейство, состоявшее из четырех перезрелых дев, которым очень хотелось замуж, из их матери, которая была очень суеверна, и отца, который очень любил запеканку и, по соображениям Штукарева, в шкуре орангутанга был бы как дома. Штукареву удалось кой-как уговорить бедное семейство ежедневно зашиваться на несколько часов в звериные шкуры и сидеть в клетках; сделана была репетиция, и на другой день по городу разнесли афишу, в которой почтеннейшая публика приглашалась смотреть "богатую коллекцию диких зверей, вывезенную из Персии г. Штукарино". В городке была в то время ярмарка, и потому зверинец штукарино наполнялся беспрестанно посетителями. Все были очень довольны, а учитель уездного училища с бешенством порицал бывшую у него естественную историю, где звери были представлены совершенно иначе, и обещал поправить рисунки по образцу зверей г. Штукарино. Штукарино был в восторге и с шаром рассказывал публике историю каждого зверя:
   
   " - Почтеннейшая публика! Вот орангутанг, самый большой обезьян в целом свете! <...> Этот обезьян <...> имей весь форм человеческа. Она от природы очень зол и сфиреп. Что он весьма схожа с челофека, доказывается самим его просфаньем; ибо слово орангутанг не русска, а индейска и значит дика человека. Негры, такие ость дикие народы, называй это обезьяна понго. Есть в Восточна Индея еще особый пород обезьян, гиббон, которы ошень близка подходит к орангутангам".
   
   Три дни дело шло очень удачно. Семейство Штофиковых смирно сидело в шкурах, за что получало от Штукарино деньги, водку-запеканку и разные сласти. На четвертый день случилась беда: орангутанг Штофиков чересчур хватил запеканки, а обезьяна Серафина Тарасьевна до того обкушалась сластей, что у нее сделались судороги в желудке. Несмотря на то, публика была впущена.
   
   "- Эй, мусье! мусье! - закричал один мещанин, стоявший возле клетки орангутанга. - Мусье! поди-ка сюда! Ведь эта облизьяна околела.
   - Нишево, нишево!.. Он немножко больна... Это пройдет.
   - Ну, мусье, покажи же нам, как она стоит.
   - А вот сейшас.
   Штукарев просунул свою тросточку в клетку и, досадуя на невоздержанность Штофикова, начал его порядочно хлыстать по спине, приговаривая:
   - Ну! ну! вставай, ленивая зверя! Экой болван - развалился, точно в лесу.
   - Черт возьми!.. какой леший дерется, - проревел Тарас Петрович.
   - Ай, ай!.. Да облизьяна-то говорит по-человечески! - раздалось в народе.
   Штукарев чрезвычайно смутился ...> но не потерял, однако ж, присутствия духа. Обратившись к публике, он сказал:
   - Это кто-то за стена, а мой орангутанг не умей кафорить по-человечески. Она ошень больна, а потому не можно подходить близка клетки.
   - Черт возьми, какая славная запеканка!.. - опять забасил Тарас Петрович.
   - Облизьяна опять говорит! - закричала женщина, отскакивая от клетки".
   
   В публике сделалось волнение; трактирщик, у которого Штофиков постоянно покупал запеканку, узнал голос своего покупателя и объявил, что орангутанг не кто другой, как Штофиков. "Ваш народ очень глюпа! - закричал Штукарев. - Разве человек можно зашивать в шкура?" Ответ подоспел сам собою: "Ой батюшки, помогите! судороги!" - закричала Серафина Тарасьевна.
   
   "Для Штукарева наступила минута самая критическая. Его попеременно бросало то в жар, то в холод.
   - Поштенна публик! мой все это зверь купил за настояща. <...>
   - Э, брат мусье, струсил!.. - закричал мещанин. - А вот я сейчас покажу публике, какие у тебя в клетках сидят звери.
   Говоря это, мещанин засунул руку свою в клетку барса, схватил проворно его за хвост и дернул с такой силой, что большая часть худо сшитой шкуры осталась в его руках.
   - Ха-ха-ха! Вот зверь так уж настоящий зверь! <...> Серафина Тарасьевна <...> проворно села на пол в натуральной позиции и закрыла со стыдом морду своими звериными лапами.
   Штукарев и при этом ужасном случае не совсем еще потерялся. Чтоб выгнать проворнее публику, он подошел к клетке льва:
   - Чтоб доказать почтенной публик, что мои звери не все фальшива, мой сейшас выпускай из клетки самой африканский лев".
   
   Обман удался. Публика разбежалась. Штукарев тайно скрылся из города.
   Прочитав рассказ автора повести "Муж под башмаком", невольно скажешь: "Голь хитра на выдумки!"
   

    Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. Сочинение Фаддея Булгарина. Выпуски IV, V и VI: Ворожея, Гостиный двор, Лев и Шакал. Издание М. Ольхина. Санкт-Петербург, 1843. В большую четвертку, 50 стр.
   
   Всякий, кто имел почему-либо несчастие следить за проделками, совершающимися в нашей "литературе", без сомнения, согласится, что сочинения г. Булгарина далеко не так интересны, как явления, которыми они обыкновенно предзнаменуются и сопровождаются. Так как о новых "Очерках" г. Булгарина сказать решительно нечего, то мы займемся здесь изложением этих явлений, полагая, и о это не будет вовсе бесполезно для будущего историка так называемой "русской литературы".
   Задолго до появления в свет нового "сочинения" г. Булгарина "Северная пчела", состоящая под его редакциею, с радостным биением сердца спешит довести до сведения почтеннейших читателей, что один из издателей ее изготовляет весьма приятный подарок, долженствующий сделаться украшением русской литературы; тут же вскользь отдается преимущество перед всеми другими тому роду литературных произведений, к которому будет принадлежать новое "сочинение" г. Булгарина, и громко порицаются все сочинения в этом роде, писанные литераторами, которых г. Булгарин считает своими соперниками. Далее автор статейки скромно напоминает публике о полезных двадцатилетних трудах г. Булгарина на поприще русской словесности, о юношеской несчастной привычке его резать в глаза правду другу и недругу, "правду-матку", за которую он так много страдает и которую любит более всего на свете и т. д. Статейка заключается скромным предположением, что публика не оставит своего любимца лестным вниманием и, наперекор кривым толкам недоброжелателей и завистников г. Булгарина, раскупит нарасхват новое "сочинение" и будет им восхищаться. По мере приближения времени, в которое "сочинение" должно явиться в свет, похвалы литературным добродетелям г. Булгарина и доброжелательные указания на пороки и промахи (которые в таких экстренных случаях "Сев<ерная> пчела" изобретает с удивительным искусством) его противников в "Сев<ерной> пчеле" появляются чаще и чаще. "От<ечественные> записки", журнал, признающий г. Булгарина... не гением, беспрестанно поднимаются на зубок со всем остроумием, к какому только способны издатели и сотрудники "Сев<ерной> пчелы"; восклицания вроде следующих: "Не верьте "Отечественным запискам"! Понимайте их мнения наоборот, чтоб иметь о книге настоящее понятие! Похвала "Отеч<ественных> записок" хуже всякой брани! Брань "Отеч<ественных> записок" лучше всякой похвалы!" - повторяются в каждом фельетоне газеты. С другими журналами, которые по нескольку раз печатно признавали г. Булгарина и гением, и бездарным писателем, "Сев<ерная> пчела" употребляет в таких случаях особенную чрезвычайно замысловатую тактику: понемножку, исподволь начинает она смягчать разного рода укоры и осуждения, высказанные ею этим журналам по случаю недавней ссоры за кочерыжки или за что-нибудь подобное, оказывает им нечаянные, приятные одолжения, как-то: печатает сюрпризом на последней странице своего листка объявление о выходе их новых книжек, защищает их великодушно и остроумно от "Отеч<ественных> записок" и т. д. Прилагательное "почтеннейший" рядом с именами издателей означенных журналов повторяется в фельетонах "Сев<ерной> пчелы" чаще и чаще, и наконец незадолго до выхода "сочинения" "Сев<ерная> пчела" в один прекрасный день торжественно объявляет их своими друзьями, приписывая недавнюю размолвку недоразумению, которое, к счастию друзей литературы, (говорим слогом "Сев<ерной> пчелы"), более не существует. Вслед за тем является давно ожиданное "сочинение". "Северная пчела" тотчас же с кротостию и смирением объявляет, что один из ее издателей предстал на суд почтеннейшей публики с новым произведением, в котором хотел изобразить то-то и то-то, которое отличается такими-то и такими-то достоинствами и, как все дела рук человеческих, не чуждо недостатков, за которые автор униженно просит у читателей извинения. Далее начинаются упрашивания не верить "Отечественным> запискам", которые будто бы преследуют г. Булгарина из зависти (?!!), и остроумные шуточки над странной их философией, мешающей им отдавать справедливость даровитым и добросовестным литераторам, каков, наприм<ер>, г. Булгарин... В важных случаях сам г. Греч берется за перо и пишет о сочинении друга своего огромную статью в отделении под рубрикою "Русская литература", где по пунктам доказывает великие достоинства нового "сочинения", в порядке пересчитывает великие заслуги, оказанные другом его русской словесности в продолжение двадцати лет, и заключает оговоркою, что хотя иным могут показаться неприличными похвалы, расточаемые "Сев<ерною> пчелою" одному из ее издателей, но издатели уверены, что правду сказать не грех где бы то ни было!.. Вслед за тем являются одна за другою похвалы новому сочинению г. Булгарина в журналах, кстати задобренных "Сев<ерною> пчелою", после чего "Сев<ерная> пчела" нередко тотчас же переменяет тон и снова принимается ругать недальновидные журналы. Публика в изумлении... Но "Сев<ерной> пчеле" до изумления публики нет дела: она достигла своей цели! (Здесь, между прочим, должно искать разгадки беспрестанных ссор и мировых, которые происходят у "Сев<ерной> пчелы" с ее достойными сподвижниками.)
   Между тем как совершаются столь великие события, книгопродавец, которому поручена продажа нового сочинения г. Булгарина, рассылает во все концы русского царства громкое ловко составленное объявление, в котором сравнивает г. Булгарина с Вальтером Скоттом или Карамзиным, называет его опорою русской литературы" творцом русского романа, преобразователем русского языка и т. п. Если, несмотря на все означенные проделки, сочинение "нейдет", в "Сев<ерной> пчеле" иногда появляется новое восхваление "сочинению" в виде письма из отдаленной провинции благословенного русского царства, в которую, по соображениям дальновидных людей, "сочинение" не успело еще и прийти. Дальнейшие судьбы "сочинения" известны без пояснений: оно поступает в мешки букинистов или в библиотеки старого залежавшегося хлама, разыгрываемого в лотереи. Всё это факты...
   Почти теми же явлениями, которые мы сейчас обозначили, ознаменовалось в русском литературном мире "сочинение" г. Булгарина под названием "Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого". Торговый дом А. А. Ольхиной разослал о нем, еще при выходе первых трех выпусков, объявление следующего содержания:
   
   "Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. Шесть тетрадей. Новое сочинение Ф. Булгарина. Рисунки Тимма, литография г. Поля <Пети>. Издание М. Д. Олъхина.
   После преобразования русского языка и словесности Карамзиным Ф. В. Булгарин первый начал писать статьи о нравах, в духе своего времени, языком, понятным каждому. "Модная лавка", появившаяся в свет в 1823 году, произвела сильный эффект в читающей публике, и, как водится, успех породил подражателей. После того Ф. В. Булгарин написал много статей о нравах, которые были собраны в 12-ти томах и имели несколько изданий..."
   
   И так далее. Книгопродавец пересчитывает великие заслуги глубоко уважаемого им г. Булгарина и честью заверяет "почтеннейшую" публику, будто бы "общее мнение требовало от А(а)втора, чтоб он возвратился на прежнее свое (юмористическое) поприще". Затем в кратких, но сильных выражениях книгопродавец излагает характеристику издаваемых им статей "почтеннейшего" г. Булгарина, - характеристику, подобную тем, какие прилагает доныне знаменитый московский книгопродавец В. Логинов и прилагал в цветущую пору своей книгопродавческой деятельности г. Поляков к объявлениям о книгах, научающих выращивать волосы на головной плешине и брить бороду без бритвы...
   "В "Русской боярышне" и "Русской барышне" (говорит красноречивый книгопродавец) изображен древний и новый быт русский (на пятнадцати страницах"!!), старинные и новые обычаи, чувствования и образ мыслей. В статье "Русская ресторация" изображено, чем были трактиры в прежнее время и что они ныне, и в кратких очерках показана характеристика обычных посетителей русских трактиров. "Ворожея" есть картина нашего легковерия и суетности, когда мы, ослепляемые суетностью, удаляемся от истины, думая искать ее..." Объявление заключается похвалами картинкам, которые, по мнению книгопродавца, должны заслужить одобрение "самых взыскательных знатоков по отделке, композиции и печатанию..."
   Недавно нам попалось в руки объявление прибывшего сюда иностранца Лесира о ките: оно, по изобразительности, силе и краткости, нисколько не уступит объявлению, с которым мы сейчас познакомились, и достойно вместе с ним перейти к потомству:
   
   "Сегодня, в воскресенье, 11-го апреля, в ново-построенном балагане близ Александрийского театра выставлен КИТ в 95 футов длины, 18 футов вышины и 24 фута ширины.
   Повсеместно известный строгий вкус здешней публики во всех предметах, касающихся до искусств, побудил меня выставить напоказ в Петербурге этот колосс, принадлежащий к достопримечательнейшим явлениям в природе и обративший на себя общее внимание во Франции, Англии и Германии. Кроме занимательности наружной формы КИТА, достойно любопытства и то, что в голове этого огромного животного находятся два альбома, в которые записываются все примечательнейшие особы в изъявление своего удовольствия. Льщу себя надеждою, что и здешняя высокопочтенная публика изъявит желание взглянуть на столь интересный предмет".
   
   Согласитесь: сходство удивительное, заставляющее невольно думать, что оба объявления писаны одною и тою же рукою, и притом весьма искусною! Но далее. Вслед за книгопродавческим объявлением в "Северной пчеле" явились громкие похвалы "Очеркам" г. Булгарина сперва в фельетоне, потом в отделении под рубрикою "Русская литература". Знаменитый критик этой газеты г. Z. Z., оговорившись предварительно, что совсем не думает писать похвалы новому сочинению г. Булгарина, объявил, что он отыскал в "Очерках" г. Булгарина "умную добродушную шутку, согретую теплым чувством сердца, уменье заметить и ловко передать смешную сторону (чего?), ненависть к пороку, сочувствие к добру, мастерство выставить русскую сторону характера и оригинальную живопись подробностей". (См. "Сев<ерную> пчелу", No 84.) Боже всемогущий! сколько достоинств! Что было бы с публикой, если бы она нашла в "Очерках" г. Булгарина хотя пятую долю их? Она бросила бы под стол всю русскую литературу и стала бы читать одни "Очерки" г. Булгарина. А между тем дело выходит наоборот... Кто виноват: господин ли Z. Z., приписывающий "Очеркам" достоинства, которых они не имеют, или публика, не видящая тех достоинств в сочинениях г. Булгарина?..
   Увы! прошло то время, когда на подобный вопрос смело можно было отвечать: "публика!" Теперь уже публика очень скоро и верно умеет отличить хорошее от дурного, особенно в отношении к произведениям "юмористическим". Из сочинений Гоголя она ознакомилась уже столько с истинным юмором, художественным воспроизведением действительности, с живою и одушевленною речью, что тотчас распознает подделку под эти достоинства и истинные достоинства сочинения от поддельных. Горе "сочинителю", думавшему когда-то под шумок воспользоваться ее простотою!..
   "Отечественные> записки" говорили уже об "Очерках русских нравов" г. Булгарина по случаю первых трех выпусков. Собственно, об остальных трех выпусках, заглавие которых выписано выше, сказать решительно нечего. Они так же вялы, безжизненны, преисполнены плоских шуточек и аляповатого остроумия, как и три первые. Итак, переходим прямо к картинкам г. Тимма.
   Удачнейшая из них та, на которой представлена ворожея. Чтоб хорошенько понять картинку, надо несколько ознакомиться с содержанием текста. В "Ворожее" четыре главные действующие лица: ворожея, дочь ворожеи, влюбленная девушка, приехавшая гадать о своем суженом, и добрый от природы, но одаренный несколько странною слабостью в характере человек, в котором сочинитель пытался, кажется, олицетворить пагубную страсть к подслушиванию, пересказам и переносам. Лица дочери ворожеи и молодой влюбленной девушки не поражают ничем, кроме глупости и безобразия; лицо ворожеи также не представляет ничего особенного, хотя г. Булгарин и уверяет, что он, "имевший не один случай наблюдать цыганские таборы в России, в Белоруссии, в Польше, во Франции и в Испании, не видал такого лица, такой фигуры", как у описываемой им ворожеи. Но лицо человека, обуреваемого означенною страстью переносить и подслушивающего за ширмами, - человека, которому ворожея в одном месте говорит:
   
   "- Вот в глазах ваших я вижу, чем бы вы были, если бы не кровь, не горячая кровь... проклятая кипучая смола... да вот не это... - Старуха высунула свой язык и ударила по нем пальцем..." -
   
   лицо его создано художнически: кажется, читаешь на нем страшный процесс, каким этот несчастный дошел до унизительного ремесла, которое сделалось для него страстью и которым он, может быть наперекор собственным чувствам, так ревностно занимается. Вот таких-то резких типических физиономий надо желать побольше в политипажах. Это по крайней мере поучительно и предостерегательно для других...
   

    Наполеон, сам себя изображающий. С французского. С.-Петербург, 1843.
   
   Санктпетербургский критик г. Брант, сам себя изображающий в своих "опытах библиографического обозрения" и в "аристократических" повествованиях несчастной жертвою литературного пристрастия, сам себя восхваляющий и сам, собственною особою, готовый стать на колени перед своим гением, пришел бы в несказанный восторг, прочитав книгу под названием "Наполеон, сам себя изображающий". В грубой, бестолковой компиляции, приписываемой императору французов и написанной, без сомнения, каким-нибудь бездарным французским спекулятором, есть много общего с автобиографическими отступлениями, встречающимися в "опытах библиографического обозрения" и в "аристократических" рассказах г. Бранта... Послушайте, какой высокий слог, какая сила, краткость и обстоятельность в выражениях!
   
   "Более двенадцати лет пролежал я в могиле, вырытой в скале острова св. Елены, - пролежал безмолвно и неподвижно, в темноте и холоде гробницы, между тем как мир не переставал говорить и писать обо мне. С каждым новым годом, протекавшим со дня моей кончины, проклятие и ропот человечества замирали над моей могилой, и скоро в мрачных сводах ее услышал я чудно проходившие туда хвалебные песни поэтов, вдохновляемых изумительным поприщем моего величия и могущества, блеском моей славы и терновыми лучами моего несчастия. Народы, великодушно примирясь с моею памятью, воздавали справедливые и беспристрастные похвалы моему гению и великим делам моим. Там, на далеком севере, среди народа, некогда мне враждебного более других, явился поэт, достойный воспевать героев. Любя пламенно свою родину, отчизну снегов и моро-80в, истребивших некогда мою большую армию, в звучных строфах лирического произведения, названного моим именем, говорил он о славе своего отечества и о моей славе. Чрез океан долетали до меня вещие слова поэта:
   
   О ты, чьей памятью кровавой
   Мир долго, долго будет полн..."
   
   И так далее; выписано несколько строф из стихотворения Пушкина, которое написано двадцатью годами позже смерти Наполеона. Каким образом оно попало в уста Наполеону, советуем спросить у остроумного переводчика, заставившего говорить Наполеона слогом г. Бранта...
   На обертке книги налеплена бронзированная медаль с изображением Наполеона, которая лучше всей книги.
   

    Торжество торжеств, или Канон святыя пасхи,

    изложенный в стихах, с кратким начертанием жизни св. Иоанна Дамаскина, сочинителя канона, Григорьем Долгомостьевым. Издание второе. С.-Петербург, 1843.
   
   Причину вторичного появления в свет "Торжества торжеств" можно видеть из следующего небольшого предисловия:
   
   "Уже более двух лет протекло, как экземпляры этой книжки, находившиеся в собственном моем распоряжении, все разошлись. Но некоторые благочестивые читатели желают, чтобы она была вновь напечатана. С удовольствием исполняя это желание, я приступил ко второму изданию в полной уверенности, что, кроме их, найдутся и другие благочестивые особы, любящие почерпать животворную воду из источника спасения. Автор".
   
   Достоинство стихов, которыми изложен каноня можно видеть из следующего отрывка:
   
   Благочестивые днесь жены,
   Любовью пламенной возженны,
   Имея миро при себе,
   Текли с поспешностью к тебе;
   В слезах горячих утопали,
   Тебя как мертвого искали, -
   Какой же их объял восторг,
   Когда живой предстал им бог!
   Живому богу поклонились
   И с новым светом устремились
   К твоим, Христе, ученикам,
   Чтоб пасху тайну, вожделенну, -
   Исход из смерти в жизнь нетленну,
   Открыть их жаждущим сердцам.
   
   Обертка книги украшена двумя литографированными картинками, соответствующими содержанию текста...
   

    Казаки. Повесть Александра Кузьмича. Две части. С.-Петербург, 1843.
   
   Очень красивая книга!.. Обертка голубая, обложенная узорочным бордюром; буквы, которыми написано заглавие, чрезвычайно пестрые, идут полукругом и оканчиваются дородною точкою, в средине которой нарисовано что-то вроде виноградного гроздия. Далее изображен почтенный старец лет восьмидесяти, задумчиво опершийся на правую руку и держащий левою раскрытый свиток, затем надпись: "Так вичной памяты бувало... С.-Петербург. 1843". Обертке конец. Перевертываем листок и находим страницу почти совсем белую; на ней одно только слово: "Казаки". Перевертываем еще страницу и встречаем опять целый титул книги с именем автора, без виньетки, но зато с прибавлением к эпиграфу нового стиха:
   

    У нас в Гетманщини колысь -
   
   и подписи: "Котляревский". Надобно отдать справедливость автору: он умел удивительно искусно придать разнообразие заглавию своей книги!.. Перевертываем еще страницу и находим первую главу самого рассказа, названную "Обед у Курубки". Кто такой Курубка?.. "Курубка жил уединенно в небольшом хуторе с женою и дочерью, пользуясь всеобщей любовью соседей, казаков и своих <...> крестьян". Дочь Курубки Настенька любила Василья. Кто такой Василий?.. "Василий остался сиротою по смерти отца, знаменитого защитника Лоды-жина. Курубка призрел и воспитал сына героя, с которым жил душа в душу". У Курубки на "обеде" говорили о загадочных поступках Мазепы и решили, что он замышляет что-то недоброе. Вошел казак с письмом за гетманскою печатью. Гетман приглашал Курубку приехать в Батурин по важным войсковым делам. Письмо было самое ласковое; несмотря на то, оно не веселило Курубку; всё семейство его встревожилось. Увидя Василья из окна своей светлицы, Настасья кинулась в сад, и здесь у нее с Васильем произошел "первый" чувствительный разговор о любви и сопряженных с нею опасностях и приятствиях. "Василий с сердечным умилением глядел на заплаканные глаза Настеньки, с чувством жал ее руку. "Горькая наша доля!" - говорила горестная Настасья, глядя на Василья глазами, полными любви. "Милая, добрая Настенька, - говорил тронутый Василий, очнувшись будто от тяжкого сна и прижимая девушку к груди своей, - лишь только прогоним врага, я прилечу, мое серденько (он сильнее сжал ее руку), стану просить тебя у твоего отца... Он не откажет?". "Не откажет, не откажет!" - говорила девушка, прильнув к плечу юноши".
   Курубка воротился от гетмана совсем других мыслей, как поехал туда. Но оставим его в покое: нас призывает гораздо важнейшее обстоятельство.
   

    Чувствительный разговор No 2-й.
   
   "Девушка подняла на него заплаканные глаза. Вся душа ее, растерзанная горестью, полная любовью, выразилась в ее взоре. С жаром схватил Василий руку Настасьи.
   - Настенька! милая моя, коханая моя! - говорил он пламенно. - Если бы ты могла видеть в моем сердце!.. Неоцененное сокровище мое! как я люблю тебя!
   Он с умилением смотрел ей в лицо.
   Пылким румянцем загорелись щеки красавицы. Она потупила глаза, потом вновь устремила их на Василия и долго, пристально глядела в глаза юноше.
   - Ты не обманываешь? - спросила она, подавляя вздох.
   - Покарай меня бог, если говорю неправду!.. Ты и святая родина - вот все мои сокровища в мире.
   - Я и родина! - девушка горестно покачала головою. - "Я и родина", - повторяла в душе Настасья и снова готова была заплакать. "Отчего же, - думала она, - отчего я люблю его более родины; больше отца и матери, сто раз больше моей жизни?". Слезы текли неслышно по ее лицу. "Может, великий грех любить его столько?.. Знаю - великий грех... Что же делать мне с сердцем?.. Для него оно готово забыть и мать... и старого отца... всё... всё!!..""
   
   Мазепа, по словам г. Кузьмича, успел уверить многих из самых благомыслящих малороссиян, что царь поклялся истребить казатчину и уничтожить Запорожье. Таким образом многие из благомыслящих "малороссиян, в том числе и Курубка", вовлеклись в измену. Но что медлить!
   

    Чувствительный разговор No 3-й.
   
   "Стемнело. Подгорюнясь, с слезами на глазах, сидела Настасья под любимою липкою. Три дня уже не видела Настасья своего милого, сердце бедной девушки разрывалось тяжким горем.
   "Где он? - думала она, - что сталось с моим Василечком? Забыл, совсем забыл свою Настеньку", - и еще горче плакала она. "А может, ушел на войну - и не хотел проститься со мною; ох, горе мне, бедной!"
   Вот Настасье слышится шелест шагов в густой траве; она подняла глаза и вскрикнула от радости: то был Василий; он уже стоял перед нею.
   - Ты, Настенька! одна в такую пору! и слезы! о чем же плачешь, милая моя?
   - И ты спрашиваешь, Василий? Разве могу не плакать, когда ты забыл меня?
   - Я забыл? Нет, Настенька! скорее умру, чем позабуду тебя".
   
   И так далее. Избрав себе приятную обязанность следить за "чувствительными разговорами", из которых преимущественно состоит книга г. Кузьмича, мы будем только слегка указывать на другие события, которых, впрочем, к счастию нашему, в книге г. Кузьмича очень немного. К Настеньке посватался полковник Чечель. Настенька с ужасом побежала к своему возлюбленному, и следствием того был -
   

    Чувствительный разговор No 4-й.
   
   "- Так ты не перестала любить меня? - произнес Василий, едва переводя дыхание.
   - И ты спрашиваешь, когда я здесь!..
   Она сильно сжала свои руки.
   - Прости меня!.. прости меня, Настенька!.. Я безумствую... отчаяние, ревность, мука помрачили рассудок...
   - Настенька! - произнес он умоляющим шепотом. - Скажи мне еще милым, сладостным голосом твоим хоть один раз... один только раз повтори, что любишь меня по-прежнему, что не переставала любить!
   - Василий, серденько мое! - И Настасья снова прильнула к плечу молодого человека, и уста ее с трепетом повторили слова любви.
   - Сокровище мое! свет очей моих! и тебя отдадут другому.
   Долгое молчание.
   - Нет! - шептал Василий, отуманенный тоскою. - То был страшный сон! Настенька! ведь ты моя, навеки моя? и никто и ничто в мире не разлучит нас?..
   Он пламенно прижал ее к груди своей.
   - Ты не отвечаешь, Настенька?
   Минута мучительного, горького молчания.
   - Сердце мое! Как я люблю тебя? Люблю больше всего... больше жизни... больше родины. Безумный! и я мог думать, что люблю родину наравне с тобою!.. Нет, не знал я, как тебя люблю, не знал, как ты дорога мне, мое бесценное сокровище!.. Что мне родина, когда тебя хотят отнять от моего сердца!.. Пусть гибнет родина, пусть рушится всё, лишь бы ты была со мною, моя радость, мое счастие, Настенька!"
   
   При прощанье Настасья дала слово Василью еще раз перед свадьбою прийти к нему на свидание. И вот она явилась:
   

    Чувствительный разговор No 5-й.
   
   "- Ты, Настенька? - шепотом спросил Василий.
   - Я! - отвечала она чуть слышным голосом.
   Настало долгое, глубокое молчание; скорбная девушка тихо плакала: она знала, что это последнее свидание с милым.
   "Завтра, - думала она, - я уже не посмею и глядеть на него". Сердце ее сжалось невыразимою тоскою, с трудом подавляемые рыдания задушали ее. "Господи! За что мне такая тяжкая доля?"
   - Настенька! - сказал с отчаянием Василий. - Ужели мы видимся в последнее?
   - В последнее, Василий, завтра... - Она не могла договорить.
   - Ты губишь себя и меня, Настенька! Ненавистна мне жизнь без тебя; в первом бою сложу я голову... но я думаю не о себе; что мне смерть! о тебе, Настенька, об одной тебе все мои помыслы!.. подумай, какая жизнь ждет тебя с немилым?
   - Я уже решилась, Василий! там что богу угодно!.."
   
   Однако ж это ужасно... Мы еще только на 117-й странице первой части, а уж прочли пять чувствительных, пять убийственно-скучных и монотонных разговоров о любви... Что ж будет далее?.. Далее будет то же самое. Г. Кузьмич - большой охотник до сентиментальных разглагольствий и, кажется, почитает сентиментальность отличительным качеством малороссийских казаков и казачек восьмнадцатого столетия. Все эти пять" чувствительных разговоров, из которых мы представили выписки, чрезвычайно длинны, натянуты и скучны. К делу они решительно нейдут и к раскрытию задачи, которую задал себе г. Кузьмич своим громким заглавием, нисколько не служат. Вообще сочинение г. Кузьмича принадлежит к числу тех неудачных порождений воображения, которые почти ежедневно появляются в нашей литературе, в стихах и прозе, и гибнут без внимания публики.
   Оно тем более жалко, что, по-видимому, стоило чрезвычайных трудов и усилий своему автору, да и времени отняло у него немало: две части его заключают в себе до шестисот страниц в осьмую долю! Охота была писать! Охота была издавать, да еще так красиво и, следовательно, с большими издержками.
   

    Пан Ягожинский, отступник и мститель, роман, взятый из древних польских преданий А. П-м. Издание второе. Три части. Москва, 1843,
   
   Эпиграфом к этой грязно-серой, безграмотной книжонке служат следующие слова:
   
   О, знаю, что моя
   История Найдет читателей себе!..
   
   В. Гюго.
   
   И что ж бы вы думали? Сон в руку; эпиграф прав. "Пан Ягожинский" действительно "нашел читателей себе": перед нами уже его второе издание!.. Нет нелепости, которая не нашла бы у нас читателей; скорей пройдет незаметно, погибнет в безвестности неоцененным, непонятым произведение истинно прекрасное, чем "сочинения" вреде "Пана Ягожинского". И тут нет ничего необыкновенного: больше, гораздо больше людей полуграмотных, способных восхищаться доступною им нелепостью, чем людей с истинным образованием и тонким чувством изящного, способных понимать произведения гения. В начале "Пана Ягожинского" находится статейка под названием "Назовите как хотите", в которой заметны сильные претензии на остроумие. Литература наша названа безобразной женщиной, роскошно одетой; барон Брамбеус назван перекладиной, на которой висит наша литература; критика наша названа "толстою, жирною, богатою"; в заключение на вопрос, сделанный автору: "Как он осмелился писать?" - автор отвечает следующими стихами:
   
   Кто к изящному стремится,
   Должно смелым быть всегда,
   А кто критиков боится -
   Не успеет никогда;
   Пусть их судят, пусть толкуют,
   Рецензент хороший - клад;
   Жаль, что ныне критикуют
   Очень часто невпопад.
   
   Чрезвычайно забавно! Но еще забавнее предположение автора, что если "Пана Ягожинского" будет критиковать не "придворный)) (?) литературный "подьячий", а тот, в чью голову природа забросила "искру высокого понятия и здравого суждения", то роман будет похвален. В конце статейки автор серьезно уверяет, что его роман "недурен, несмотря даже на его недостатки".
   И между тем, несмотря на всё это, роман чрезвычайно плох, бестолков и безграмотен. Между; прочим, он испещрен выписками из разных дурных и хороших поэтов, исковерканными самым бесчеловечным образом.
   Стихи Пушкина:
   
   Всего, что знал еще Евгений,
   Пересказать мне недосуг, -
   
   автор "Пана Ягожинского" применил к своему глупому герою Якобу, и вышло "черт знает что такое":
   
   Всего, что знал еще Якоб,
   Пересказать мне недосуг,
   Но в чем он истинный был гений,
   Что знал он тверже всех наук...
   и пр.
   

    Краткая история грузинской церкви. Составленная Платоном Иосселианом. СПб., 1843.
   
   Грузинская церковь родственна нашей православной. Несмотря на политические перевороты, постигавшие Грузинское царство, несмотря на иго магометан, под которым оно долго стонало, несмотря, наконец, на все замыслы папской политики, Иверия сохранила самостоятельность своей религии, не нала под гнетом исламизма, не подчинилась римским владыкам. В таком состоянии перешла она в 1783 году, при царе своем Ираклии II, под покровительство русских монархов, которые призрели единоверных сынов православия под могущественною своею защитою.
   До сих пор Грузия не имела еще своей церковной истории. Г. Иосселиан написал свою книгу в виде опыта, и надо отдать ему полную справедливость, несмотря На краткость его исторического обозрения, оио представляет чрезвычайно много любопытных фактов.
   Чтобы лучше ознакомить читателя с образом взгляда и изложения автора, выпишем первую главу, повествующую о начале христианства в Иверии:
   
   "Начало насаждения христианской веры в Грузии восходит ко временам апостольским. Летоииси грузинские сохраняют предание, но которому Иверия, при разделе стран для проповеди менаду апостолами, досталась по жребию в удел пресвятой деве богородице. Предание это, ныне вообще распространенное в народе и издавна воспеваемое церковшо, находится уже у писателей отечественных и греческих XI и XII века; действительную же проповедь Евангелия в сей стране приписывают апостолу Андрею. По сказанию летописца, апостол Андрей чрез Каппадокию и приморский город Трапезупт проникнул в Западную Иверию, и город ее Дидачара первый увидел сего проповедника Евангелия. Распространяя проповедь еще далее, был он в Кларжете, Адквере, Цхуме, Мингрелии, Абхазии и других местах, сопровождаемый чудесами и исцелениями, которые подробно повествуются у летописцев. Что эта проповедь не совсем была безуспешна, можно судить по тому, что хотя семена Евангелия были подавляемы царем Лдерком, воздвигшим скоро гонение на новообращенных, однако же идолопоклонство и огнепоклонство не имели уже прежней силы и могила Симона Кананита, сопутника Андреева, оставленного апостолом в этих диких местах для утверждения Евангелия, и доныне показываемая в горах Абхазии, скоро соделалась предметом благоговения для самых диких обитателей гор кавказских. Другое важнейшее следствие этой проповеди было отмене-ние жестокого кровавого обыкновения приносить в жертву богам младенцев и съедать трупы мертвых людей, по обыкновению скифов, массагетов и соседственных им народов. Это случилось в 188 г. по Р. X. Царь Рев, уничтоживший таковые языческие обряды, получил название Праведного.
   Этому великому событию просвещения Иверии предшествовало важнейшее обстоятельство, также подробно описанное в отечественных летописях. Некто из юношей еврейских, по имени Элиоз, один из воинов, находившихся при кресте господнем, получил хитон Спасителя и, удаляясь в город Мцхет, принес его туда с собою. Случившиеся при этом чудеса, потом и известия о распространении по всему миру благодетельного учения христианского, дошедшие до иверцев и мцхетских евреев, приуготовили сердца язычников иверцев к принятию христианства. Место в кафедральном соборе Мцхетском, где хранилась святыня эта, некогда источало миро, и это событие доселе еще воспевается иверскою церковью и празднуется 1-го октября.
   Свет христианского учения не переставал изливаться на эту страну ц после апостола Андрея. Епископ римский Климент, в 100 году после Р. X. изгнанный в заточение императором Траяном в бесплодные места берегов Понта, в Херсонес Таврический, прилежащий к Босфору Киммерийскому, но свидетельству Иреноя, чудесами своими и мученическою смертию подействовал в числе многих и на иверцев, или колхидцев, исповедовавших во многих местах Иверии учение Евангелия. Немного позже этого времени возникли в колхидской церкви уроженцы колхидские Палм, епископ шэнтийский, и сын его, еретик Маркион, цротив заблуждений коего сильно вооружился Хертуллиан.
   Между тем решительное и окончательное утверждение религии христианской в Иверии началось проповедью Нонна - или Нины. Святая жена сия, родом из каппадокийского местечка Коластри, дочь некоего Завулона, воспитанная при богобоязненной старице, служительнице храма, Сарре Вифлеемлянке, имела руководителем и наставником в благочестии дядю по матери, патриарха иерусалимского. Летописцы рассказывают, что родители св. Нины, после долгого неплодства получив дочь по обету, посвятили ее богу, а сами удалились на Иордан для подвижничества. Св. Нина с благословения иерусалимского патриарха ездила в Рим и наконец решилась вступить в дело проповеди Евангелия в Иверии, известной ей но месту, где обретался хитон господень. В сем расположении была она подкреплена видением небесным и в залог успеха получила от божией матери крест, сложенный из виноградных лоз.
   О сем кресте, известном под именем креста Нины, много находится повествовании в историях армянских. В руках армян нашелся он уже после мученичества Сусанны, или Шушаники, грузинской царевны, которая пострадала, по сказанию груз<инской> истории, в половине VI века (по арм<янским> ист<очникам>, в половине V века) от мужа своего Ваксена за непринятие огнепоклонства. В историях армянских исчисляются годы, сколько где оный обретался. Вартан, историк армянский, пишет и о том, как и когда оный крест, служивший военным знаменем в сражении с греками, вторично привезен в город Ванадад, отчего и получил название креста Ванабадского. Армянская церковь в намять победы, одержанной над греками, и чудес, засвидетельствованных начальником армянских войск, установила празднество, совершаемое доныне в воскресный день, чрез 11 дней после Вознесения. Из отечественных наших летописей известно то, что оный крест, как памятник первого христианства, руками ревностных пастырей и по повелению царя Теймураза II, в смутные времена церкви перенесен в горы во владения князей Эристовых-Арагвских и положен в церкви пресвятыя богородицы в Анануре. После сего Тимофеем, митрополитом грузинским, взят (1749 г.) в Россию и отдан в Москве царевичу Бакару Вахтанговичу. Наконец, князь Георгий Александрович, внук Бакаров, в 1801 году поднес сей крест императору Александру, который и благоволил препроводить оный, как святыню грузинской церкви, обратно в Грузию. С сего времени и хранится при образе св. Нины в тифлисском кафедральном Сионском соборе (см. "Ист<орию> арм<ян>", сочинение Чамчиаяа, том II, стр. 87 и 599; "Спнаксарий армянский", 30 марта; обе на армян<ском> языке).
   Еще на пути в Иверию успела она обратить многих ко Христу и хотя подвергалась в Армении гонению и преследованиям, но чудесно избавлена от плена, которому подверглись сопутницы ее Рипсима и Гайана. Прибыв к границам Иверии, водрузила она первый крест на горах Джавахетских и проповедовала Евангелие в городах Ахалкалаке, Урбписсе и потом в центре Иверии, столичном городе Мцхете. Здесь торжество, отправляемое в честь богов Армаза (Оромазда) и Задеиы (Изиды), подало ей случай открыть проповедь теплого к господу богу молитвою, вследствие которой восстала ужасная буря с необыкновенным градом и рассыпала народ и царедворцев с места празднества, ниспровергла идолов и бросила их в ров, в пещеры и в расселины камней и в вертепы земные от лица страха господня и от славы крепости его. Чрез три дня после этого происшествия, приписанного язычниками гневу одного из богов, пришед в Мцхет, св. Нина проповедала бога Христа и во имя его даровала сына неплодной жене царского садовника, у которой она остановилась для пребывания. В доме сем <у>врачевала она еще сына одной вдовы положением на одр свой, покрытый вретищем ее, и это чудо обратило на святую внимание удрученной долговременного болезнию супруги царя, дочери понтийского полководца, которая, впрочем, давно была <знакома с христианством, но не была еще> обращена к нему. Исцелив ее, св. Нина нашла себе учеников и слушательниц в особах царицы, священника иудейского Авиафара и дочери его Сидонии, матери выздоровевшего младенца, и царедворца; даровала, наконец, зрение царю, ослепленному во время охоты внезапного тьмою на вершине Тхоти. Следствием сего чудесного исцеления было то, что царь этот, известный под именем Мириана, из роду Хосроиян, по наставлению св. Нины оставил идолопоклонство и крестился сам со всем домом его и всеми жителями столицы. Тогда же (в 318 г. от Р. X.) отправил он посольство в новый Рим (Константинополь) к императору Константину, испрашивая епископа и священников, и еще до приезда их, по совету и начертанию проповедницы, очистил виноградный свой сад и построил на том месте храм. Есть предание, что при сооружении сего храма строители, воздвигнувши шесть главных столпов, не смогли воздвигнуть седьмого; только по молитве св. Нины явившиеся ангелы, в виду множества народа, подняли его и поставили на своем месте. Царь, удивленный при этом случае чудесами дивного бога, на украшение храма собрал множество сребра, злата и дорогих камней. Вскоре последовало и прибытие патриарха антиохийского Евстафия с священниками, со всем клиром и наследником грузинского престола Вакурием, бывшим доселе у греков в аманатах. Они принесли царю дары, священные памятники страстей господних, несколько мощей святых и иконы Спасителя и богоматери и проповедию довершили обращение всей Иверии к христианству от берегов Черного моря почти до гор Альбанских и от гор кавказских до владений персидских; первый храм освящен во имя Спасителя, другой во имя 12 апостолов. По устроении иерархии и утверждении мира в новом крае христианском патриарх возвратился в Антиохию, рукоположив во епископы Иверии пресвитера Иоанна. Царь, по наставлению св. Нины, искал того места, где был предан хитон господень, и уверился чудом, что оный хранится там, где поставлен седьмой чудесный столп. В память обретения места сей святыни обратил он первое жилище во Мцхете св. Нины во храм божий. Из кедра, славного по языческому суеверию и служившего красою для города, в основание рождающейся церкви, по указанию св. Нины, сложены четыре креста, из коих один поставлен на горе Мцхета за рекою Арагвою, где находится ныне церковь во имя животворящего креста; другой на горе Тхоти, месте ослепления царя Мириана; третий в кахетинском городе Бодьбе, а четвертый в Уджарме. От сих животворящих крестов и столпа, получившего с того времени название животворящего, мироточивого, получалось множество исцелений; при них совершались многие чудеса, еще более утвердившие народ в вере. Св. Нина, увидев обращение Иверии к христианству и ее утверждение в нем, удалилась от шума мира и поселилась в ущелье Бодьбийском в Кахетин, создав при себе и во многих местах Иверии храмы во имя родственника своего, св. великомученика и победоносца Георгия, и, по сказанию армянского историка Моисея Хоренского, утверждая в вере пограничных жителей Иверии. Готовясь к отшествию от мира, св. Нина просила к себе царя и царицу, вручила им последнее наставление, благословила их, из рук епископа причастилась тела и крови господней, завещала предать останки свои на месте своего жилища - в Бодьбе, и скончалась. Вот главные сказания летописцев об обращении иверцев к христианской вере.
   Истина сего повествования легко подтверждается согласным изложением многих подробностей у летописцев, живших в XI, XII и XIII веках, которые составляли хроники свои из частных повествований, весьма древних, и из истории обращения Грузии, писанной со слов св. Нины царицею кахетинскою Суджи (Софиею), обращенною к христианству св. Ниною.
   Особенности сего повествования, какими отличаются сказания летописцев армянских, легко объясняются из национальных притязаний. Некоторая неопределенность во времени легко извиняется скудостию книг древних времен и необходимостию сообщать сведения по преданию. Впрочем, Руфин, живший во времена Константина, описывая очень подробно историю обращения Грузии, свидетельствует, что он рассказ об этом слышал из уст самого царя грузинского Вакурия в Иерусалиме. Историки после времен Константина, Сократ и Созомон, упоминая о введении христианства в Ивершо, описывают сходно с повествованиями отечественных записок и летописей, с тем только различием, что св. Нина называется пленницею (mulier captiva) иверов, а царем, его обращенным, именуется Вакурий, а не Мириам.
   
   При составлении своей книги автор должен был бороться со многими затруднениями и пополнять люки грузинских летописцев выписками из сказаний иностранцев. Он надеется со временем издать в свет "полную церковную историю Грузии". Такой труд заслуживает полного одобрения, тем более что в нем должны заключаться новые доказательства древности православной греко-восточной церкви и отступлений западных религий от истинных правил апостольской и соборной церкви.
   

    На сон грядущий, отрывка из вседневной жизни, сочинение графа В. А. Соллогуба. Часть II. Санкт-Петербург. В тип. Эдуарда Праца. 1843. В 8-ю д. л., 407 стр.
   
   Под этим заглавием, еще в 1841 году, граф Соллогуб издал первую часть своих повестей и рассказов, с большею частью которых публика была уже знакома из журналов и альманахов, - что, однако ж, нисколько не помешало книге разойтись по рукам быстро. Хотя, как мы уже несколько раз говорили, количеством проданных экземпляров нельзя измерять в нашей литературе достоинство книги, однако ж считаем нужным упомянуть о судьбе рассказов графа Соллогуба, чтобы показать, что и публика с своей стороны оценила и поняла этого автора, выступившего в первый раз на литературное поприще в нашем журнале. Вышедшая нынче вторая часть рассказов "На сон грядущий" заключает в себе несколько статей, написанных в два года, протекшие от издания первой части. Большая часть их была уже напечатана: "Приключение на железной дороге" - в альманахе "Утренняя заря"; "Аптекарша" - во втором томе "Русской беседы", издававшейся русскими литераторами в пользу книгопродавца Смирдина; "Медведь" - в "Утренней заре на 1843 год"; "Лев" и "Ямщик, или Шалость гусарского офицера" - в "Отечественных> записках". Все эти рассказы отличаются талантом безошибочно понимать жизнь и современную действительность - умным, глубоко проницательным взглядом, бросаемым на вседневные житейские случаи и мелочи, которые автор исключительно развивает в своих созданиях, и тем благородным, грустно-насмешливым юмором, который вызывает в одно время слезы на глаза и улыбку на уста и от которого сердцу в одно время больно и весело. О языке, каким пишет граф Соллогуб свои прекрасные рассказы, говорить нечего: все давно признали, что этот язык и оригинален и художествен. События, служащие содержанием рассказов, просты, безыскусственны, но в то же время исполнены жизненной силы и свежести, глубокого современного интереса. Лучшие из рассказов, которые помещены во второй части и были уже прежде известны публике, без сомнения", - "Аптекарша" и "Медведь". Наконец, есть во втором томе еще повесть, которая нигде не была напечатана и которая называется "Неоконченные повести". Это бесспорно одно из оригинальнейших произведений графа Соллогуба. Приведем из нее два небольшие отрывка, как для того, чтобы несколько познакомить с нею читателей, так и для того, чтобы дать им понятие о ее странном названии. Вот начало:
   
   "Кто знает Ивана Ивановича или, лучше, кто не знает Ивана Ивановича? Его, верно, все видели и привыкли видеть, и, вероятно, никому не пришло в голову спросить, кто он такой! Таких людей много. Какое кому дело до человека без связей и без денег? В обществах Иван Иванович, разумеется, не бывает; но на Невском проспекте он гуляет аккуратно от двух до четырех часов, какая бы ни была погода. В театре и в концертах он также лицо неизбежное, отчего он и пользуется в мнении многих не весьма лестною известностью, хотя в самом деле он только страстный любитель музыки. Даже некоторые молодые люди утверждают решительно, что он игрок, и притом самый опасный шулер, выжидающий добычи, тогда как бедный мой Иван Иванович отроду не брал и карт в руки. Иван Иванович одет всегда литератором, то есть очень дурно, гуляет в енотовой шубе, носит широкие черные фраки и длинные белые жилеты и, как видно, мало заботится о своем наружном украшении. Вообще он слывет человеком опасным, потому что хотя ничего не имеет, но ничего не ищет и не просит. Те же, которые знают его коротко, любят его от души, потому что он в самом деле просто добрый человек.
   Я с ним иногда встречаюсь и люблю слушать резкие его суждения о произведениях нашей литературы. Суждений этих я не повторяю здесь, чтоб никого не обидеть, но в них, как отгадать нетрудно, мало утешительного. Вообще разговоры наши касаются до жалкого состояния у нас искусства, которое не вкоренилось еще в жизнь народную, не составляет необходимой потребности, а большею частию служит для изворотов жалким барышникам, тогда как истинное дарование, изнывая под бременем ненасытного самолюбия, иногда погибает в тени или спивается с круга.
   Иван Иванович судит вообще резко и решительно; со всем тем невозможно назвать его положительным человеком. Напротив того, когда нет свидетелей и разговор касается до чувства, Иван Иванович изумляет меня тонким разложением малейших сердечных оттенков, и тогда этот, по-видимому, бездушный человек совершенно преобразовывается. Речь его становится свободнее. Душа как будто выглядывает из сверкающих глаз, и нетрудно догадаться тогда, глядя на пего, что под этой бесчувственной корой бьется сердце, способное к самым глубоким впечатлениям. Но что заставило это сердце сжаться и съежиться под личиной равнодушия, что заставило бедного холостяка вести такую однообразную жизнь и пренебрегать глупыми о нем толками?"
   
   Вот человек, личность которого раскрывает автор перед читателями в новой своей повести. Желая покороче познакомиться с жизнью Ивана Ивановича, автор однажды после обеда у madame Joseph, "которая отлично кормит своих приятелей", завел разговор с Иваном Ивановичем о том, "как молодость утрачивается безвозвратно, оставляя нам лишь одно раскаяние, что мы не умели ею воспользоваться". Потом приятели перешли собственно к молодости Ивана Ивановича, и автор стал просить, чтобы Иван Иванович рассказал ему повесть своей жизни.
   
   "Иван Иванович немного призадумался.
   - Жизнь моя, - отвечал он печально, - не может называться повестью, а разве собранием отдельных неоконченных повестей.
   - Как неоконченных?
   - Именно неоконченных. Не знаю, много ли людей могут похвалиться тем. что светлые случаи их жизни достигли всего своего блеска и потом ужо мало-помалу начали скрываться в тумане, бросая еще изредка яркие отблески. Со много было иначе. Романы мои только занимали мое сердце и потом вдруг прерывались при самой завязке.
   - Отчего же так? - спросил я.
   - Отчего! Сам не знаю. От случая. От игры обстоятельств. То светское приличие, то неожиданная разлука, то собственная оплошность, то смерть, все уничтожающая, отдаляли меня навек от светлой цели моих желаний. Иногда одно слово могло бы мне дать блаженство, но слово это, уже готовое на устах, не выговаривалось, и осеняющее уже меня счастье отлетало навеки. Иногда самые ничтожные случаи, забытый визит, короткая поездка, минутная простуда, вздорный поклон, пустой разговор, взгляд один отдаляли жизнь мою навсегда от радостно принятого направления. Вы скажете, что я сам в том виноват. Может быть. Но за то я жестоко был наказан, потому что каждая порванная струна моего сердца болезненно отдавалась в целом моем существе. Словом, оно, может быть, глупо, только и грустно тоже, - все повести мои остались без конца.
   - Как, неужели ничего от них не сохранилось?
   - Сохранилось какое-то странное чувство, неопределенное сознание утраченного счастья, сознание горестное, но и сладкое в то же время, похожее на воспоминание о шутливом и веселом друге над его могилой.
   - Не понимаю, - сказал я вполголоса, хотя по странному сочувствию с моим собеседником какая-то невольная тоска начала сжимать мое сердце. - Не понимаю, Иван Иванович!
   - Как, не понимаете? Припомните вашу молодость. Тогда нетрудно вам будет понять.
   - Всего будет лучше, Иван Иванович, если вы расскажете мне повесть... Нет, я хотел сказать, начало какой-нибудь повести на вашей жизни.
   - Извольте... только с чего начать?
   - Начните с начала.
   - Ну так я начну с моей студентской жизни.
   Я немного поморщился. Иван Иванович улыбнулся.
   - Вам надоели студентские истории, - заметил он. - Будьте покойны. Я не намерен обременять вас описанием немецкого студенчества, а только, по желанию вашему, разверну перед вами первую страницу теперь ужо оконченной книги моего сердца".
   
   И затем начинается самая повесть... Нет человека, который не задумался бы крепко, прочитав эту исполненную глубокого и грустного смысла повесть Ивана Ивановича. Дамы, читая ее, будут плакать...
   

    Путеводитель по городу и саду Павловску, составленный П. Шторхом. С двенадцатью видами, рисованными с натуры В. А. Жуковским. Издание литографа Селезнева. СПб., 1843.
   

    Указатель Павловска и его достопримечательностей. СПб., 1843.
   
   Павловск составляет теперь любимое гульбище и место летнего жительства петербургской публики. Не говоря уже об удобстве и приятности сообщения с Павловском посредством железной дороги, которая за малую цену переносит вас в полчаса за двадцать шесть верст, Павловск замечателен по своему прекрасному местоположению, по окрестностям и множеству памятников, рассеянных в его обширном саду. Он давно ожидал себе искусного описателя и рисовальщика. И вот вдруг являются две книжки, которые взапуски берутся исполнить обязанность чичероне перед публикою. Но сколько одна из них, именно первая, толковита, подробна и красива, столько другая пуста и безобразна. Павловск, описанный г. Шторхом, весь перед вами; автор ведет вас от одной беседки к другой, от одного памятника к другому, описывает вам дворцы, семейную рощу, рассказывает историю и задушевные воспоминания Павловска и вдобавок прилагает вам рисунки многих мест, снятые с натуры поэтом нашим В. А. Жуковским в минуты его вдохновения, когда он звучными стихами воспевал Славянку. Тут вы найдете изображения ворот в парк5 галереи Гонзаго, развалин Аполлоиова храма, птичника, молочного домика, монумента Павлу I, Елисаветина павильона, крепости, семейной рощи и дома г-жи Нелидовой. Все эти картиночки довольно тщательно отлитографированы и раскрашены. К концу книжки, написанной правильным языком и занимательно, приложен прекрасный, большой план города и сада Павловска, по которому вы можете сыскать тотчас же каждое место, описанное в книге. За издание этой книжечки, могущей служить настоящим карманным путеводителем, верно, многие поблагодарят г. Селезнева. Вот за "Указателя Павловска и его достопримечательностей" едва ли кто скажет спасибо. Вся книжечка заключает в себе едва ли лист печатный и наполнена болтовнёю, из которой читатель о Павловске узнает столько же, сколько знал и прежде, не брав "Указателя" в руки. Что же касается до плана, приложенного к "Указателю", так он более похож на лист белой бумаги, по которой ползали мухи, только что вылезшие из чернильницы, чем на топографическую карту: по нем ничего не найдешь и не узнаешь. Из предисловия к "Путеводителю" мы узнаем, что г. Селезнев давно уже собирает виды лучших петербургских окрестностей с их достопримечательностями и сам рисует их на камне, чтобы издавать в свет тетрадями. Теперь у него заготовлено более ста рисунков, которые будут выходить с кратким описанием: это очень приятный и неожиданный подарок петербургской публике; желаем успеха его полезному предприятию!
   

    Драматический альбом для любителей театра.

    Книжка 1-я и 2-я. Москва, 1843.
   
   Пожалуйста, не смешивайте этих тонкопустейших брошюрочек, продаваемых по 60 коп. сереб., с "Театральным альбомом", издаваемым в Петербурге, также для любителей театра, с роскошью и великолепием, у нас еще небывалыми. Между ними - "дистанция огромного размера".
   Московский "Драматический альбом" есть род подражания "Репертуару русского театра" (господи ты боже мой! чему нынче у нас не подражают!). Каждая книжка "Драматического альбома", состоящая из полутора листов печатных, заключает в себе по переводному водевилю русского Беранже и второго Пушкина - Ленского. В первой - помещен "Зятюшка", водевиль в одном действии, во второй - "Павел Степанович Мочалов в провинции", водевиль в двух действиях. Достоинства этих произведений нового Пушкина давно известны всем, посещающим русские театры или читающим разборы русских представлений в журналах; а кто не ходит в театр и театральных критик не читает, те ничего не потеряют, если мы умолчим о красотах этих великих созданий.
   Впрочем, от парочки куплетов Беранже, верно, никто не откажется. Так слушайте: куплет первый, из "Зятюшки". Действие в Париже, поет француз:
   
   "Что ж делать вы со мной хотите?"
   - Плешивейшему волоките
   Хочу отмстить я за жену:
   Итак, пожалуйте к окну!
   "Позвольте, я не понимаю..."
   - Вот видишь: в бабки, я играю
   И очень посмотреть желаю,
   Как полетишь со всех ты ног:
   Что будет: ничка или жог!
   
   Беранже! Истый Беранже! Правда, "бабки", "ничка" да "жог" тут немножко как-то неладно пришлось... Ну да вы помните, что это русский Беранже.
   Куплет второй, из "Мочалова в провинции":
   
   Я одурел, я ошалел
   И от вина, и от испуга,
   С начала до конца ревел,
   Как бык иль во сто пуд белуга,
   Ну, словом, всех я удивил
   И пьесу дьявольски украсил:
   Луизе ногу отдавил
   И президенту нас расквасил!
   
   Тут уж вы прямо чувствуете русского лирического поэта! Не правда ли, как эта "белуга" и "нос расквасил" напоминают Пушкина?.. Да, да, конечно: г. Ленский действительно наследник Пушкина и настоящий русский Беранже!
   

    Стихотворения Старожила.

    Москва, 1842. Книга вышла в 1843.
   
   Всем и каждому известно и ведомо, что стихи суть достояние молодости, равно как любовь и красота, а потому старожилам не следовало бы за них приниматься. Доказательством тому могут служить стихотворения, лежащие теперь перед нами. Пушкин недаром сказал:
   
   Смешон и юноша печальный,
   Смешон и ветреный старик.
   
   В молодости мы делаем различные шалости: влюбляемся, волочимся, женимся, пишем стихи; но приходит пора в жизни, когда от всего этого отдыхаешь, и если не сделал неисправимой ошибки, то, пожалуй, на весь век остаешься холостяком. Вообще писать стихи без пути и призвания великий грех пред Аполлоном.
   Автор ее в предисловии называет себя современником Державина и просит отнюдь не почитать его стихов подражанием Ломоносову и Державину, потому что они "суть только сочувствие с ними, совпадение взгляда и мысли". Что понятия г. Старожила действительно современны Ломоносову, можно усмотреть из теории поэзии, которую он излагает в предисловии; что же касается до мыслей, то их должно отыскивать в его стихах. У Ломоносова и Державина всегда были мысли, хотя чаще всего в стихах их не было поэзии. Посмотрим, как это всё там у нашего поэта.
   Начинается дело с предлинной истории под названием "Ян Усмович":
   
   Прелестна ночь Украины милой
   Тоскливо следом дня идет,
   Как призрак красоты унылой,
   Увянувшей во цвете лет
   От горя в сиротстве плачевном,
   С тоской по друге задушевном.
   Сон властвует (т. е. все спят). На васильке
   Забылся мотылек пугливый,
   Заснул и ветерок игривый,
   Качался на тростнике.
   Не крепок сон на ложе тряском:
   Вспорхнул крылатый и летит
   Гонять туман в болоте вязком.
   
   Кто только видал, как ходит призрак унылой красоты и как ветерок спит, качаясь на тростнике, тот непременно поймет всю прелесть описанной картины и легко объяснит себе и то, что "прелестна ночь" в Украине "милой" не может идти по следам дня, - это было бы по-русски, - а там она, вероятно по-малороссийски, идет "следом" дня и притом "тоскливо". Вероятно, поймет он также, что ветерку, когда ему нельзя спать "на ложе тряском", от нечего делать надо же чем-нибудь заняться и что препровождение времени, которое ему придумал автор, - "гонять туман в болот" вязком", - очень замысловато. Строгие критики, пожалуй, спросят: где же тут поэзия, родственница музам Ломоносова и Державина? По множеству милых эпитетов можно скорее подумать, что это стихи Нелединского-Мелецкого или кн. Шаликова, Повремените, господа, всем своя очередь: Ломоносов и Державин еще впереди.
   Итак, меж тем как ветерок гоняет туманы в вязком болоте,
   
   Спокойно рать российска спит.
   <. . . . . . . . . . . . . . .>
   И лишь вздрогнет порою даль,
   Всполошась криком часового,
   И путь наездника ночного
   Укажет брякнувшая сталь.
   
   Не спит только Владимир, радость Руси и утеха:
   
   Печален князь уединенный.
   За Трубежом полки врагов (печенегов),
   <. . . . . . . . . . . . . . . .>
   От них покоя русским нет:
   Их князь, как зверь пустынный, лютый,
   В набегах кровь российску льет.
   
   Не спится Владимиру вот отчего: князь "уединенный" с князем "пустынным" условились выставить по бойцу; если победит "российский" витязь - печенегам не делать набегов три года, а сломит печенег - русским "поддаться врагам" на такой же срок. Вот и вызвали бойца, но охотника не нашлось.
   
   И князю в грудь кручина злая
   Запала, и легла, как гнет.
   
   С ним нет главных его храбрецов: Маифреда, Рахтая, Александра и Добрыни, потому что
   
   Чадом лакомых побед
   Мечта их пылкий дух туманит,
   И слава ласковая манит
   Всё вдаль путем кровавых бед,
   
   т. е., говоря прозой, у них ум за разум заходит. Ну вот и не спит Владимир, и слова жаль ему, и стыдно терпеть.
   
   Но чья-то промелькнула тень
   По месяцу, как призрак черный...
   
   Часовой, который от нечего делать считал звезды, заметил эту тень на месяце и закричал ей: "Стой! кто идет?" Тень отвечает ему с месяца, что ей надо видеть князя. Владимир велит ее впустить в палатку. Тень говорит князю, что у нее четыре сына и меньшой, Ян, может смело схватиться с печенегом -
   
   И печенегу удалому
   Не устоять! Как вихрь, силен.
   
   Князь спрашивает: "Где же он?"
   Тень отвечает:
   
   Теперь мой Я и приставлен к дому.
   
   Князь говорит: "Сюда его!"
   И тень с зарею отправляется за сыном на луну.
   Декорация переменяется. Действие на луне. Наподобие шекспировских древних хроник, первый выходит на сцену сам автор и говорит публике следующую предуготовительную философскую сентенцию, совершенно схожую с поэзией Державина и Ломоносова:
   
   Беда, как скорбь на сердце ляжет!
   Ничем не подцветишь лица.
   Оттенком резким грусть проглянет,
   Слеза из-под улыбки канет.
   И нет на свете мудреца,
   Кто б матерь (и) своей природе
   Сыновний долг не заплатил,
   Кто б, дивом прослывя в народе,
   При горести не погрустил.
   
   Совершенно справедливо и удивительно ново! Нет мудреца, который бы не грустил, когда ему грустно! Высокая мысль: этого и сам Державин не придумал бы, а уж об Ломоносове и говорить нечего: он никогда не сумел бы выронить слезу из-под улыбки; у него слезы всегда лились прямо из глаз. Хороша поэзия! Этак и все умеют плакать. Однако, чтоб кто-нибудь и не в шутку не приписал этих стихов Ломоносову и Державину, автор очень хитро тут же дает почувствовать, что он поэт новейшего времени, говоря, что он молился и кушал постное, когда в Москву шел Наполеон Бонапарте!
   
   Но речь у нас о старой были (прибавляет он),
   До новой нам и дела нет.
   
   Итак, мы в светлице, на луне.
   
   И в ней кожевник молодой
   Стоит, работая у чана.
   
   Это сын тени, Ян.
   
   И женщина немолодая
   Сидит. То мать его родная.
   
   Тут новое открытие для Гершеля. Рассказывая нам о луне и о ее жителях, он ничего не сказал о том, что они носят кожаные сапоги, как и мы, грешные. Наш Державин своим намеком на "молодого кожевника" очень тонко поправляет недомолвку астронома.
   Ян разговаривает с матерью "скромно". Мать говорит:
   
   Ты слышал ли, что там, где наши,
   Беда приходит за бедой?
   Злодеи наварили каши
   И нас покормят на убой.
   
   Ян отвечает:
   
   Съедят ее, родная, сами.
   Да, да, под русскими мечами
   Неверным им в стране святой
   Гробами будут наши волки!
   
   Вам, может быть, удивительно, как "волки" могут быть "гробами"? Ничего-с. На луне, вероятно, есть обычай зашивать мертвецов в волчью кожу, точно так как у нас волки часто хоронятся в овечью шкурку!
   Из дальнейшего разговора мы узнаем, что речь идет о русских и о печенегах. Родительница Яна сильно сомневается, чтоб русские победили богатыря печенежского.
   
   И сердце Яна закипело,
   Забывшись, волю дал рукам.
   "Вот так бы эту тварь степную!"
   
   Но тут, по счастью, вошла тень, т. е. отец Яна. Он объясняет ему, что он должен "грянуть обземъ печенега злоВА". Ян не прочь. Мать говорит, "что Янушка еще ребенок", что ему рано хвататься за меч, может обрезаться. На это тень говорит:
   
   А как при Святославе жили?..
   Стоял весь город под копьем.
   С копья отцы детей кормили.
   Не куклой тешили - мечом.
   Мечом и жали, и косили,
   И милости у нас просили
   Булгарин, Половец и Грек.
   
   После таких убеждений
   
   Тотчас дело,
   Как свадьба, в доме закипело:
   Для Яна жарят и варят.
   Так исстари у нас ведется,
   Что матушки сыпкое родных,
   Как им по жребию причтется
   На станке быть в очередных,
   Зовут отлетными гостями
   И кормят всякими сластями.
   
   Бывали же в старину обычаи, в которых теперь не отыщешь здравого смысла!
   Новая декорация. Гишпания. Интермедия. Автородин на сцене с монологом про себя. Тут опять Державин и Ломоносов во всем их блеске; послушайте:
   
   Гонзальва родина и Лары,
   Страна, где был презрен разврат,
   Где волхования, и чары,
   И ересь на кострах горят;
   Где звуки томной серенады
   В часы вечерния прохлады
   Красавиц волновали кровь.
   И взоры их - зерцала чести!
   И в них, пленительна без лести,
   Сияла чистая любовь!
   <. . . . . . . . . . . . . .>
   Гишпанцы ныне злобой дышат,
   И кровию собратий пишут
   В уставах счастия мечты.
   
   Если вы этого не понимаете, то извольте прочесть ученую выноску автора в этом месте, которую передаем вам с дипломатическою верностию: "Это писано в 1838 году; и таково было современное состояние Гишпании". Теперь вы, верно, поняли счастия мечты, написанные злобными гишпанцами в уставах кровию собратий. Это ясно, как графин воды, процеженный в машине Аксеновского. Но к чему же тут речь о гишпанцах, или, по-нашему, об испанцах? А к тому, почтеннейшая публика, что у гишпанцев бывают драки быков с собаками, именуемые травлями, а здесь, изволите видеть, должен происходить бой между печенегом и русским, так оно и кстати об них вспомнить. К слову пришлось, а слово молодцу не укор, сами знать изволите.
   Итак, Ян явился в лагерь Владимира, выступил печенежский Волот, сиречь гигант, и повели они речь между собою:
   
   Печенег
   
   Я с мальчиками не борюся,
   А только плетью по спине
   Гоняю прочь...
   
   Ян
   
   Уйду по воле
   И голову твою в приполе
   Снесу, как чудо, в русский стан.
   
   Печенег
   
   Червяк! И смеешь ты грозиться?
   Взгляни! Тебе ль со мной возиться?
   Ты вовсе без ума иль пьян!
   
   Ян
   
   Я пьян к отечеству любовью
   И постою за край родной!
   А ты, упившись русской кровью,
   Погибнешь, ровно вор шальной!
   
   Наконец они сразились. Описание боя выписываем целиком:
   
   Он грянул палицу с досады:
   И, вздрогнувши, сыра земля
   Дохнула пылью от надсады;
   И пыль Вол_о_ту обдала
   И черное лице, и брови;
   Глаза, наполненные крови,
   Еще краснее и страшней
   Сквозь длинные его ресницы,
   Как очи падшего денницы,
   Сверкнули тут из-под бровей.
   
   Уста его еще шумели,
   Подобно туче градовой;
   Слова на языке мертвели,
   И вырывался только вон -
   Свирепости взбешенной голос.
   Становится щетяной волос.
   Клубится пена на губах.
   Взмахнулись жилистые руки,
   Сгибаются в локтях, как луки.
   И Ян у страшного в руках!
   
   Схватил, вертит... Не тут-то было!
   Ян ровно вкопанный стоит.
   И печенегу запершило.
   Он силится, ревет, хрипит.
   Толкнет назад: к нему Ян ближе.
   Потянет кверху: Ян стал ниже.
   Вернет направо: влево Ян.
   Возьмет левой: Ян ровно камень.
   И в печенеге пышет пламень.
   Напрасно рвется великан.
   <. . . . . . . . . . . . .>
   В_о_лот обеими руками
   К земле противника давил.
   Ян выскользнул; вперед плечами -
   И великана подхватил;
   Гнетет, как обручем из стали,
   В неверном кости затрещали;
   Сперся в груди горячий дух:
   Кровь черна хлынула гортанью.
   Ян горло сжал могучей дланью
   И мертвого на землю... бух!
   
   Из этой выписки вы видите, что автор очень скромен, приписывая себе только таланты Державина и Ломоносова; он вмещает в себе и Дмитриева: этот бой печенега с Яном, пьяным любовью к отчизне, точь-в-точь Дмитриевский бой Ермака и Мегмета Кула, сибирских стран богатыря. Но дарования Нелединского, кн. Шаликова, Дмитриева, Свечина показались г. Старожилу слишком мелочными, чтоб похвастать ими перед публикой, и он выбрал только общие черты свои с Державиным и Ломоносовым, чтоб поставить их на вид
   
   И изумить собой Европу!
   
   Страшная эта повесть имеет еще второе отделение, которое наименовано "Пересвет" и которое начинается тако:
   
   Но две взмывают грозны тучи, -
   Две рати сходятся страшны.
   
   Мы бы рассказали содержание второй части, по боимся, не покажутся ли наши рассказы публике страшны, и потому молчим. Впрочем, наше дело копнено. Выписки вполне доказали, в какой мере автор прав, говоря в своем предисловии:
   
   "Поэт есть представитель не своего только века, но всех времен минувших, настоящих и будущих. Он голос истины, голос человечества в его идее.
   Отделяясь от мира духовного, поэт, представитель современности, видит в ней одну худую сторону. Описывая пороки и не соприкасаясь началам нравственным, он дает злому направлению воли человеческой вид как бы чего-то необходимого по духу времени, как бы должного: и сам он не поднимается из мрака современности в высшую сферу, чтобы насладиться величественным зрелищем мира духовного. Человек остается человеком, по безнравственное состояние его наполняет душу наблюдателя чувствованиями самыми горестными. И время жизни, не освященной чистотою христианской нравственности, оставит по себе какую-то устрашающую пустоту в бытии человечества.
   При взгляде с этой точки, произведения Старожила, во мнении людей благомыслящих, будут иметь неотъемлемое достоинство".
   "Люди благомыслящие" вполне оценили произведения Старожила - в "Маяке".
   

    Молод_и_к на 1843 год; украинский литературный сборник, издаваемый И. Бецким. Часть первая. Харьков. 1843.
   
   "Молодик" - приятное явление в том отношении, что оно показывает, что и провинции наши начинают заниматься литературою и находят в ней интерес. Между многими именами столичных литераторов мы находим в этом сборнике произведения авторов малороссийских. "Молодик" - альманах; поэтому приятнее было бы, если б он знакомил нас более с людьми, пишущими в Малороссии, чем с трудами наших столичных писателей, кой-как собранными и без строгого разбора помещенными в этой первой части. Вообще все статьи харьковских писателей в "Молодике" гораздо дельнее и лучше столичных.
   Первая статья "Основание Харькова" принадлежит перу покойного Основьяненка. Это лучшая статья во всем альманахе. В ней довольно занимательно рассказано предание об основании этого города и начале фамилии Квитка, к которой принадлежал сам автор. Квиток - по-малороссийски значит цветок, и первый Квитка обязан этим поэтическим прозвищем поэтической любви дочери пана Ясенковского, своего благодетеля. Повесть эта читается с интересом и удовольствием до конца. Вторая прозаическая статья - "Отрывок из путевых записок М. Погодина". Этот отрывок состоит из множества лоскутков, без связи, как и все путевые записки г. Погодина. Тут не узнаешь ничего нового о стране, ничего положительного о нравах и современном направлении духа народов, с которыми знакомит турист. Вот вам, например, описание Антверпена, судите сами:
   
   "В 2 часа домчались мы до Антверпена. Извозчики осыпали нас у конца дороги для перевоза вещей. Шум, суета, толкотня, и я совершенно растерялся. Надо бы таксу за перевоз вещей до города.
   Вот он, знаменитый Антверпен, страшилище Англии, которого Наполеон считал лучшим алмазом в своей короне, на которого положил миллионы, за который мог будто удержать за собою державу даже после того, как союзники переправились через Рейн.
   После обеда, очень хорошего за 3 франка, поспешили в собор, - один из самых огромных в Европе. Нам хотелось до сумерек рассмотреть знаменитое Рубенсово снятие со креста. Верным своем правилу бросать прежде всего высший взгляд на высокий город с колокольни, чтоб познакомиться с ним скорее и короче, я взобрался по камням и бревнам на самую высокую террасу: колокольня теперь поправляется. Прекрасный, обширный вид.
   Оглядели снаружи ратушу, которая играла здесь, как и во всех главных городах средних веков, такую важную роль. Прошлись по улицам и взяли билет в дилижанс, который отправляется в четыре часа утра в Амстердам.
   Расплатясь, явились к дилижансу прежде всех, но вскоре подошел к нам еще пассажир, кажется из здешних, завел с нами разговор и удивился, что мы, путешественники, не остановились дня в Антверпене. Напрасно я оправдывался неимением времени. "Зачем же приезжали?" - твердил он даже с сердцем".
   
   Читатель, верно, скажет то же, что и пассажир, и, вероятно, также "с сердцем". Неужели этот "знаменитый Антверпен, страшилище с Англии", "которого (который) Наполеон считал лучшим алмазом в своей короне и на которого положил миллионы", как говорит автор, не стоил иного внимания, кроме осмотра колокольни, вместо Рубенсовой картины, и наружного освидетельствования ратуши? Зачем же и путешествовать, если не имеешь другой цели, как приехать в город, взять поскорее билет и опять садиться в дилижанс? А главное, для чего описывать такое путешествие? Не понимаем: для нас это чересчур по-английски.
   Очень интересна статья В. Луганского, взятая из устного предания мусульман, о происхождении "Зюгря, или зарницы". Она невелика, и мы сообщаем ее целиком нашим читателям:
   
   "Сын, всевечный, вездесущий, выспренний, всемогущий создал мир наш, - говорят мусульмане, - создал тварей на нем и мехлюкат, или Джан-бину-Джан, отродие среднее между человеком и ангелом; Адама же сотворил гораздо после.
   Но мехлюкаты, как творения плотские, вскоре подпали власти греха, который поэтому не моложе, а старее человека; парод стал грешить, стал предаваться заблуждениям - как и мы поныне.
   Гаруд и Маруд, два фершите, два чистых духа, с прискорбием душевным взирали с высот райских на грешную землю и соболезновали об участи смертных. Их ждет мука кромешная, ад огнепалящий, а нет у них наставника, нет путеводителя, который бы указал им путь истины и преклонил к добру; они блуждают во тьме, не знают, что худо, что хорошо, а погубляют на веки вечные грешные души свои!
   И пришли они, Гаруд и Маруд, к Создателю миров и рекли: отпусти нас на землю поучать людей. Мы в садах эдемских плачем и сокрушаемся об участи смертных - пошли нас, и мы их обратим; буде же они не внемлют гласу нашему, - тогда, Создатель выспреннейший, карай их, и не будет за них у престола твоего представительства.
   - Вам нельзя низойти на землю, - отвечал Аллах. - Там живут твари, одаренные плотию, а вы создания духовные.
   - Заключи души наши в плоть мирскую, - рекли оба фершите единогласно, - и пошли нас во образе мехлюката; не отринь, Создатель, мольбу нашу; участь смертных сокрушает нас; они грешат от неведения.
   - Если облечетесь в плоть, будете нричастны греху, - отвечал Всеведущий.
   - Нет, Создатель, не причастимся греху; падают смертные, рожденные во плоти, среди порока, праха и суеты; а нам ли упасть, нам, не рожденным во плоти, обитавшим в райских садах твоих, нам, лицезрением твоим освященным! - Так рекли духи чистые.
   - Подите, - гласил Незримый, - но если искушение превозможет, если во грехах своих уподобитесь мехлюкату, суд мой не пощадит вас; кара и мука ждет вас наравне с грешным мехлгока-том.
   И пошли они, Гаруд с Марудом, воплощенные, на землю и стали учить и наставлять народ разумом светлым, сердцем чистым, языком убедительным, душою, пороку непричастною. И достигли они скоро чести, и славы, и уважения; не было на земле казыев, кроме их; на суд и на совет Гаруда и Маруда стекалось множество от стран ближних и далеких, с полудня и с полуночи, с заката и восхода, и суд воплощенных был правдив, совет целителен.
   Однажды пришла к Гаруду прекрасная Зюгря и плакалась на обиду одного недоброго человека. Зюгря была белее крыла лебединого, уста и ланиты ее алее цвета алого, очи яснее драгоценного камня, нарекаемого алмаз; Згогря была быстра, гибка, как лань нагорная, как сайга степная, полна и кругла, как вешнее облачко, голос ее был сладок и пленителен, как дивный напев духов чистых, по Зюгря не была непорочна; душа ее осквернила уже жилище свое, сосуд скудельный, который был краше и пригожее всех ему подобных.
   Гаруд смутился; он худо внимал словам обольстительной чародейки, ухо его оглохло, вся душа его вошла в очи; он созерцал челобичницу, какой доселе у него не бывало.
   - Хорошо, - сказал он наконец, когда Зюгря заключила речи свои слезами и просьбою: "Будь правосуден, Гаруд, каков ты был доселе: учини надо мною суд и правду", - хорошо, - сказал Гаруд, - просьба твоя будет исполнена, по чем ты отблагодаришь того, кто исполнит желание твое? И я теперь могу обратиться к тебе с просьбою; и ты мне не откажешь?
   - Повелевай, - сказала Зюгря, - не постигаю слов твоих, по повелевай: я всё исполню.
   - Где и когда могу я видеть тебя одну? - спросил вполголоса Гаруд. - Назначь мне час и место свидания.
   Зюгря не смутилась от слов Гаруда, но слова Гаруда смутили Зюгрю; дело было ей не новое, но как Гаруд мог вести такую речь - того она не постигала. Недоверчиво поглядела она ему в глаза, как будто хотела выпытать там тайны души его, объяснить себе загадку, и молвила:
   - Завтра утром, до восхождения солнца, в прибрежной роще, где бьет ключ.
   Ушедши от Гаруда, Зюгря опять стала размышлять о предложении этого правдивого, бесстрастного судьи и наконец сказала:
   - Нет! он хочет только моего позора; он потешается мною; он смеется надо мною; он не придет, и правосудия мне не будет; он хотел только искусить меня и теперь затопчет в грязь; пойду я к Маруду; может статься, тот будет снисходительнее. О я бедная, беззащитная!
   И пошла она к Маруду и нашла тот же прием: <один привет>, один ответ. Гаруд и Маруд были во всем друг другу подобны, во всем сходны; что сделал один, то сделал и другой. Прекрасная Зюгря опять недоверчиво отвечала:
   - Завтра рано, до восхода солнца, в прибрежной роще, у ключа.
   Пришел урочный час, - и Гаруд с Марудом встретились у обреченного места. Зюгря стояла за кустами и ожидала развязки.
   - Зачем ты пришел сюда? - спросил один. Оба стояли молча, поникнув очами, оба пробудились чуткою совестью, узрели неизбежную гибель свою и ждали кары, - не трогаясь с места. И с первым заревом, показавшимся в это время на востоке, предстал им Аллах превыспренний и рек:
   - Я знаю, не вопрошая вас, о том, зачем вы пришли сюда, ты, Гаруд, и ты, Маруд. Высокомерие ваше наказано; вы упали. Эта заброшенная, презренная в сравнении с вами чиста и непорочна. Не будь таких, как вы, никогда бы не было таких, как она. Ваше место - тьма кромешная. Но вы согрешили на земле; на земле вам будет и мука.
   И за словом указал перстом своим туда, где сверкает поныне блистательная возвестница зари утренней и вечерней, - и Зюгря превратилась в светлый луч, мелькнула и явилась на небе утренней звездочкой. Гаруд и Маруд пали пиц: они не могли смотреть на эту звезду. Гаруд же и Маруд, по повелепию Аллаха, закованы в горы Каф-каза в медных стенах; там живут они доныне под именем Доруджа и Маджуджа, Гога и Магога; днем лижут жадным языком медную твердь, чтобы освободиться из тяжкой неволи; но, пролизав ее в течение дня почти насквозь, падают ниц пред появившейся звездочкой которая стоит прямо против небольшого окошечка, оставленного Искендором, Александром Македонским, в темнице Гога и Магога; падают ниц и лежат замертво в течение ночи, поколе восходящее солнце не изгонит ненавистной звездочки с тверди небесной - и спова принимаются за работу: но, увы! уже медная стена снова заросла во всю толщину свою, и снова появляется звезда, не дав страдальцам кончить работы. Тар живут они уже много веков и проживут, доколе солнце не взойдет от запада, толща земли не дрогнет на оси своей, не разрушит в прах хребет Каф-каза и громогласная труба не возвестит день судный.
   По другому преданию, Гаруд и Маруд повешены за ребро в глубоком колодце древнего Вавилона, лицом на воду; ненавистная звездочка, совершая указанный путь свой по небу, отражается в чистых водах кладца, а Гаруд и Маруд, избегая видеть ее, обращаются беспрестанно, пронятые железным крюком, во все стороны и проводят дни свои и ночи в нескончаемой муке".
   
   Замечательны выдержки из записной книжки г-жи Надежды Василькович. В них виден ум наблюдательный и глубокое поэтическое развитие души автора. Есть мысли довольно новые и прекрасно выраженные. Вот некоторые из них:
   
   "Религия довела человечество до философии; философия обратно приведет его теперь к религии".
   "Лесть есть учтивость презрения".
   "Прошедшее есть лампа, повешенная пред вратами будущего, чтоб несколько рассеять мрак, его покрывающий".
   "Мы обыкновенно уважаем в других только те качества, которыми, по нашему мнению, и нас наделила природа. Это особенный способ хвалить самих себя. Когда мы говорим: "Он человек очень умный", не значит ли это возвысить его до себя? Или когда нежным голосом говорим: "NN. предобрый человек", не выставляем ли тем собственное ангельское сердце?"
   "Литература - самый нежный, самый блестящий цвет народной жизни: чтоб не завял этот цвет, мы не должны бы позволять прикасаться к нему рукам нечистым, оскверненным корыстью, лжемудрием, клеветою".
   
   Вот отрывок, который еще лучше знакомит с дарованием и светлым взглядом г-жи Василькович. Это история жизни женского сердца в нескольких чертах:
   
   "Женская душа позже распускается и раньше умирает, чем душа мужчины. В 16 лет сердце молодого человека живет уже полной жизнию и вполне образовано: начинает<ся> период последнего развития ума и воли. Сердце женщины же в 16 лет - чистый младенец, еще не отнятый от груди матери. Оно еще не живет самобытною, независимою жизнию; вся внутренняя деятельность его сосредоточивается в одной любви к матери, и в этой священной любви оно черпает всё свое наслаждение. Девушка и дочь - это синонимы, две утренние звезды, вместе восходящие на горизонт жизни и заимствующие друг от друга и свет и теплоту. Лишите девушку поцелуев матери - и она увянет, как цветок без росы; вам грустно будет смотреть на нее, если вы в ребячестве были любимы, избалованы на коленях матери; она не обнаружит перед вами всей роскоши жизни девушки, а породит в вас лишь недоуменье, как недосказанная мысль. Молодой человек в эти лета живет уже сам собою и вольною птицею далеко отлетает от родного гнезда; он живет уже головою, между тем как женщина большею частию всегда живет сердцем, а если головою, то разве головою в сединах.
   Душа девушки начинает вполне распускаться на бале; при первом взгляде на свет девушка видит в нем одни танцы; он представляется ей залою блестящего праздника, на который завистливо смотрит она из-за дверей, не перешагнувши еще через порог. Но вот - решительная минута: в первый раз, с робкой улыбкой на устах, с потупленными глазками, с сильным биением сердца, вступила она в благоуханную, блеском своим ослепляющую бальную залу, неотступно следит за шагами матери, не смеет оглядеться, краснеет и дрожащею рукою поправляет розовую одежду...
   До сих пор, в сладкой младенческой зависимости от матери, она на всё смотрела ее глазами, думала ее умом, не жила в самой себе, а только во внешности родного круга; теперь она сама, произвольно, начинает развертывать свои легкие крылья, чувствует в себе что-то новое, доселе ей незнакомое... Мечты светлым роем выпорхнули из сердца и золотым блеском отразились на всем окружающем; быстро бежит час за часом, и каждая минута - новое очарование; не предлагайте ей тогда ни картин Рафаэля, ни музыки Бетховена, ни песни соловья, ни весенних прогулок, ни поэм, ни элегий... она и слушать вас не Станет: эти свежие цветы, убранство прелестной головки, поблекли от жаркого дыхания и яркого освещения; чело, прежде белое, спокойное, разгорелось теперь от жгучей атмосферы бала; милый образ отразился на этих светлых, ярких глазах, и потупились очи, околдованные взором, неподвижно остановившимся на них; и высказалась тайна женской души; предчувствие какой-то дальней заманчивой жизни взволновало юные перси... Она покинула бальную залу, вот уж ей и сгрустнулось от жизни...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Так сердце находит другое сердце и сливается с ним навсегда, чтоб жить двойною жизнью, в надежде третьего сердца. В венце женской любви три алмаза, и все - равного блеска; один еще над колыбелью блестит, словно утренняя звезда женской жизни; другой освещает ее полдень и жарко горит, словно летнее солнце; третий - звезда вечерняя, последнее, лучшее сокровище женского сердца, нигде и никогда его не покидающее. Это любовь женщины-матери к своему младенцу..."
   
   Вообще видно, что на духовное развитие г-жи Василькович имел решительное влияние Жан-Поль Рихтер, с которым она, кажется, коротко знакома, как это видно из ее прекрасного перевода некоторых Жан-Полевых афоризмов, тут же помещенных в "Молодике". Она даже довольно удачно усвоила себе компактность и силу слога германского мыслителя-поэта.
   Сам издатель "Молодика", г. Бецкий, поместил также недурной перевод из "Воспоминаний лучших часов жизни" Жан-Поля.
   "Письмо о Петре Великом" кн. А. А. Шаховского, по нашему мнению, несколько опоздало для настоящего времени. Новейшие исторические исследования открыли многие стороны и черты царствования Петра, которые бросают более определенный и точный свет на этого великого монарха и его век. Притом и понятия современного века, очищенные историческою критикою и философиею политической жизни народов, во многих точках не сойдутся с мыслями и положениями почтенного автора.
   Но вот чего мы не понимаем: каким образом г. Бецкий, - по-видимому, человек со вкусом и образованным умом, - мог допустить в "Молодик" "Выдержки из записной книжки П. И. Лучка"? Это такая бессмыслица, такие тупые шутки, что, право, совестно встречать их в добропорядочной и благовоспитанной книге. Не угодно ли вам познакомиться с глубокомыслием и остроумием г. Лучка:
   
   "Однажды князь*** явился по службе к генералу ** во всей парадной форме. Этот принял его очень дружески. "За одно извините, - сказал князь ***, - приехал к вам небритый". "Э, полно, брат! - отвечал генерал **. - На что тебе бриться: лизни языком направо да налево - и готов"".
   "Куда деваются звери и птицы после своей смерти? Кто хоронит эти бесчисленные трупы? Отчего их нигде не видно? Я не говорю здесь о ручных животных или о тех диких, которые были насильственно лишены жизни".
   "Б** был отъявленным врагом музыки. "Для меня нет ничего несноснее оперы, - говорил он. - Когда я бываю в театре, мне кажется, что с начала до конца всё тянут одну и ту же ноту. Это невыносимо!"".
   "На вывесках неправильно пишут: зубной врач. Надобно читать: зубной рвач. Мне всё кажется, что это опечатка".
   "Для петуха и курицы самый сильный яд - перец, для свиньи - горчица; а Петр Иваныч ест ее ложками. Странно!"
   
   Хороших стихотворных статей в альманахе немного. Одно из первых мест между ними занимает перевод нескольких сцен из "Гамлета" А. Кронеберга. Между знаменитыми поэтическими именами, которыми испещрен, но не украшен "Молодик", мы укажем на самые скромные: гг. Фета и неизвестного автора, написавшего "Дар Прометея". Вот стихотворения обоих поэтов:
   
   "Горний ключ" - г. Фета
   
   С камня на камень висящий,
   С брошенных скал на утес,
   Много кристалл твой блестящий
   Пены жемчужной унес.
   Был при деннице румян ты,
   Был при луне бледен ты,
   Гордо носил бриллианты,
   Скромно - цветы и листы.
   Много твой шум отдаленный
   Чуждых людей приманил,
   Много про чудо вселенной
   Странник в дому говорил.
   Тучи несут тебе воду,
   Чуткие люди - дары,
   Сила дарует свободу,
   Шелест и прелесть игры.
   Чадо тревожной неволи...
   Что же мне бросить в поток?
   Кубок ли звонкой, кольцо ли,
   Розы ли юный шипок?
   Розу увядшую, друг мой,
   Кинул я с желтым листком;
   Чувство, и зренье, и слух мой
   Гибнут с последним цветком.
   
   Дар Прометея
   
   I
   
   Лишь заалеется над синими горами,
   И отблеск зарева падет на облака,
   Блистая легкими прозрачными струями,
   В роскошных берегах уляжется река, -
   Дневной заботою и зноем утомленный,
   Спешу я броситься на мягкий дерн лугов:
   Душою отдохнуть в тиши уединенья,
   Забыть и горести и сладости трудов;
   Забыть людей, отвергнувших природу,
   Природой брошенных в неведомую тьму,
   Желавших покорить творения свободу
   Искусству жалкому, бессильному уму...
   
   II
   
   Когда мы приняли огонь самосозданья, -
   Природа спрятала в свою немую грудь
   И тайны ясные, и легкие познанья
   И тернием усыпала наш путь...
   И бледен пламенник блестящий Прометея,
   И стал уж он приметно догорать,
   И мало сил у нас, и нет у нас елея
   Божественный светильник поддержать...
   
   Жатва поэзии очень скудная! Харьковская же почва произрастила весьма не цветистые и не душистые цветы. В особенности стихи г. Щербины, которыми книга переполнена через край, много ее портят. Каково, например, это стиходелие плодовитого стихотворца?
   
   Берегись, повеса Месяц,
   Оловянные глаза:
   На твоем луче поеду
   Я к тебе на небеса!..
   Той рапирой, что гидальгов
   Я ad patres {*} посылал,
   Тем кинжалом, что под сердцем
   Командора трепетал,
   Насквозь грудь твою, негодный,
   Без пощады проколю
   И с насмешкой над тобою
   De profundis {**} пропою...
   И рога с тебя сорву я,
   Будто с дерева лимон,
   И чело украсит ими
   Не один женатый дон.
   {* к праотцам (лат.)
   ** Из глубины (лат.)}
   
   Отлично хорошо!
   "Молодик" украшен портретом Г. Ф. Квитки (Основьяненко) и романсом соч<инения> Дрейшока. Издание очень опрятное.
   

    Михаило Чарнышенко, или Малороссия восемьдесят лет назад. Сочинение П. Кулеша. Киев, 1843. Три части.
   
   Прочтя этот роман, довольно почтенного объема, со всем возможным вниманием, мы торжественно закрыли книгу и, как перс, у которого убежала одалиска из гарема, открыли рот изумления. От нас ускользнули все красоты создания, описания и слога, в которых упрекали автора другие журналы. Мы начали перелистывать снова все три книги, - не тут-то было: красот нет как нет! Решительно, в тот экземпляр, который нам достался, красоты эти, видно, не попали.
   "Михайло Чарнышенко" принадлежит к сотне тысяч рыцарских и разбойничьих сказок, которые немецкие сочинители ставят по подряду сотнями на Лейпцигскую книжную ярмарку. В нашей серобумажной литературе их также немалое количество.
   Герой романа - пустейший человек, живет он у полкового судьи Животовского, влюблен в его дочь Катерину и вдруг ни с того ни с другого вздумал идти на войну. Старик Чарныш не соглашается его отпустить; сын идет ночью в оружейную отца, выбирает себе доспехи и отправляется на войну тайком. Между тем он забыл свечу в оружейной, сделался пожар, отец его проклял. Слуга отцовский догоняет его на дороге собственно затем, чтоб доложить ему о пожаре и проклятии отца и потом возвратиться назад. Михаил падает в обморок, а следовательно, и с седла. Находят его другие казаки, также едущие на войну. Отправляются они втроем. Едут по дороге, вдруг из лесу пиф, паф, пуф! - на них нападают разбойники. Разбойники эти, выходит, не разбойники, а слуги серба Радивоя, который ищет какого-то врага и хватает всех, встречных и поперечных, пешего и конного, и вешает их, так себе, для забавы. Чарнышенку он не мог повесить, зане храбрый казак, защищаясь, свалился с седла и упал в воду, где и потонул. Кажись бы, и концы в воду, и роману конец, а нет! Герой вышел сух из воды - да уж и куры строит дочери серба, Роксанде. Между тем его товарищ Щербина, захваченный в плен сербом, скучает сидячей жизнью и уговаривается с Чарнышенкой бежать. Бегут они... Вдруг пиф, паф, пуф! - опять перестрелка, опять разбойники нападают, но уж на этот раз на самого серба Радивоя. Друзья его спасают. Из благодарности Радивой приглашает их ехать с ним в Венгрию, где ему назначен высокий удел. Едут они... не проехали и ста верст, как опять - пиф, паф, пуф! Глядь - дерутся полковой судья Животовский с паном Крыжановским за то, что сей последний увез дочь первого, Катерину. В Крыжановском Радивой узнает своего злейшего врага, вместо которого перевешал столько народа, и сносит ему голову саблею. Чарнышенко между тем, не теряя золотого времени, упал на колена перед Катериною и целует ее ручки. Увидя то, Роксанда крепко обижается, схватывает винтовку... паф! - и Катерина валится на землю как сноп. Засим наездница Роксанда мчится в чисто поле, отец за нею, вся дикая ватага за отцом. Остается один Чарнышенко и, по обычаю своему в крайних случаях, когда ему, как герою романа, нечего делать, падает в обморок. Тут застает его один из казаков, который поднял его некогда на дороге после проклятия отцовского. Казак этот - человек самый смелый из всех лиц романа г. Кулеша. Увидя Чарнышенко опять лежащего в обмороке, он восклицает: "Кой черт! Я на войну ехал, - ты тут лежал; я с войны еду, а ты всё тут лежишь!"
   Благоразумный читатель, верно, воскликнет то же самое. Но вот вам и эпилог. Старик Чарныш, потеряв дом, имение, прокляв сына, решается на самое умное дело - удалиться в леса дремучие, к зверям диким и там срубить себе деревянную избу. Задумано, сделано. Начинают рыть фундамент. Для деревянной-то избы? - спросите вы. Для деревянной избы; за восемьдесят лет назад, видно, был обычай в Малороссии рыть фундаменты для деревянных срубов. Итак, начинают рыть фундамент; что же? Вырывают труп Михаилы Чарнышенки, который тотчас же рассыпается в прах.
   Мораль следующая: "Ничего не моги делать без позволения папеньки и маменьки и никак не смей поджигать домов в рассеянности, а не то и ты будешь поминутно падать в обморок, влюбляться в хорошеньких женщин и, когда умрешь, превратишься в прах!" Роман преназидательный.
   Сделайте милость, почтенный читатель, если во всем этом отыщете красоты создания и изложения, которых мы в нашем экземпляре не нашли, потрудитесь уведомить об этом редакцию "Литер<атурной> газеты", дабы и она могла, так же как и другие журналы, признать г. Кулеша гением и увенчать его, по достоинству, лаврами. Для образца слога имеем честь представить нижеследующий отрывок, составляющий рассказ казака Щербины, главного и наилучше обрисованного лица во всем романе:
   
   "Как же мне не быть веселу? Разве не я был тот человек, которого целовали алые уста и обнимали белые руки? Разве не я был и тот, который стоял привязанный к столбу и видел, как <...> взяли его жену, как перед его глазами ее взяли! Или не тот, который видел, как его дитя, его родное дитя бросили из окна на голые камни?.. Как же мне не быть веселу, Михаиле? как мне не быть веселу?.. Я скоро увижусь с дорогим своим приятелем, о котором долго не было пи слуху ни духу! О, я увижусь; я знаю, я чую сердцем, что скоро с ним увижусь! Как же мне не быть веселу, Мпхайло? как мне не быть веселу?.. Гей, гуляй, молодцы! - вскрикнул он, ударив по струнам своей бандуры, и закружился снова в вихре танца.
   Пораженный страхом, слушал Михайло эту ужасную повесть человеческого сердца, растерзанного и закипевшего в собственной крови своей. В нем начинало пробуждаться какое-то мрачное чувство... Но в это время позвали его и Запорожца к Радивою".
   

    Князь Курбский, исторический роман из событий XVI века. Сочинение Бориса Ф(Ѳ)едорова. Четыре части. СПб., 1843.

    Камчадалка. Роман, сочинение И. Калашникова. Издание второе. Четыре части. СПб.
   
   Литература наша как-то несчастлива на романы. С тех пор как Лажечников издал последний свой роман, у нас не явилось почти ни одного особенно замечательного сочинения в повествовательном роде. Мы не считаем здесь "Мертвых душ" Гоголя, которые стоят высоко по многим отношениям, но которые еще не кончены и не могут быть разбираемы как роман. Вот и теперь нам приходится говорить об историческом романе, который еще не дозрел, хотя писался двадцать лет. Борис Михайлович Ф(Ѳ)едоров, известный автор детских книжек, который назидал русское юношество с отроческих лет в правилах добродетели и старался сообщить им оную под видом "Букетов", "Подарков", "Яичек", "Золотых книжек" и тому подобных, лет двадцать тому убедился, что юноши ныне рано развиваются и охотнее берут в руки романы, чем "Подарки милым детям", и решился написать детский роман под названием "Князь Курбский". Двадцать лет почтенный сочинитель неутомимо трудился над своим романом; тогдашние дети между тем выросли, возмужали, завелись семейством и увлеклись странною мыслью нового поколения, что детям гораздо лучше давать в руки хорошие исторические книги, чем плохие исторические романы. Вследствие того "Князь Курбский" сделался анахронизмом в наше время. Для возмужавших детей он слишком детская книга, для детей малолетних он - книга бесполезная и даже некоторым образом вредная, потому что может помешать развитию в них хорошего вкуса и научить высокому слогу, который давно вышел из моды и употребляется только в комедиях для смеху. Чтобы покороче познакомить вас с детским романом г. Федорова, расскажем вкратце его содержание.
   Курбский и другие воеводы ведут войну в Ливонии и на каждом шагу бьют рыцарей как мух. Между тем в Москве горе: Анастасия, супруга Иоанна Грозного, вдруг умерла; царь в отчаянии и обвиняет в колдовстве Сильвестра, Адашева и других бояр, приписывая им смерть царицы. Особенный гнев царя пал на Адашева, его семейство и его приверженцев. Признанный достойным смертной казни, он, однако, помилован и только разжалован из воевод. При получении о том известия он так занемог, что "метался из края в край одра своего" до тех пор, пока "печать тления изобразилась на лице прекрасном". Курбский, оплакав своего друга, поехал в Москву, вздумал вступиться за покойника, за покойницу его жену и за покойных и беспокойных друзей Адашева, готовившихся быть покойниками, и за то сам подпал под опалу царскую. К этому прибавилась еще беда: поляки разбили Курбского под Новлем. Иоанн отрешил его от воеводства и сослал в Юрьев. Отсюда Курбский, опасаясь за жизнь свою, бежит в Польшу, а жену и сына поручает нелепейшему рыцарю Тонненбергу, который берется проводить их в Нарву.
   
   Они плачут, слезы льются,
   Как река шумят они!
   
   Это историческая сторона детского романа; теперь следует собственно романическая, или вымысл Б. М. Федорова.
   Жил-был в Дерпте гражданин Ридель, имел он дочь распрекраснейшую Минну. Рыцарь Тонненберг был хват и молодец собою; вздумай он приглянуться Минне, вздумай и она в него влюбиться; взяли и полюбили друг друга. "Прелестное личико Минны невольно обращалось к нему, как цветок, по разлуке с солнцем тоскующий". Между тем это же прелестное личико с пренеприятной гримасой отворачивалось всегда от препочтенного и преостроумного господина Вирланда, который также вздумал вздыхать ио мамзель Минне и надоедать ей остротами. Видя, что ни вздохами, ни каламбурами ничего взять нельзя, он решился оклеветать Тонненберга и всучить родителю Минны подложное письмецо. Родитель приходит в гнев неописанный и отказывает Тонненбергу от дому. Минна поплакала, поплакала да и пропала. Пропал также Вирланд: полагают, что он ее похитил. В это-то печальное время, когда Тонненберг лишился невесты, Курбский поручил ему свою жену и сына. От нечего делать, чтобы рассеять грусть по утрате Минны, Тонненберг вздумал так, немножко влюбиться в мадам Курбскую и, вместо того чтоб ехать с ней в Нарву, привез ее в свой укрепленный замок. В замке Тонненберг приступает к княгине с очень решительными предложениями. Несчастная жертва готова пасть, но добродетели не суждено погибнуть в детском романе г. Федорова. Сей ловкий и милый Тонненберг выходит не что иное, как злодей и разбойник; и как злодей и разбойник он должен быть наказан в детском романе. Так и выходит: возвращаясь раз ночью с добычи, он застигнут наводнением и тонет в морской пучине. Кара небесная над ним совершилась. Какой поучительный пример для детей! Все жертвы, которые томились в его замке и, вероятно, заунывным голосом пели хор из "Аскольдовой могилы":
   
   Ах, подруженьки, как скучно
   Целый век жить взаперти... -
   
   вдруг получают свободу, и что же? Между ними и старые наши знакомые Вирланд и Минна! Каков ловкий и милый Тонненберг: он похитил и милую, и соперника своего; а еще прикидывался отчаянным и приходил к отцу Минны утешать его и плакать вместе с ним. Вот плут-то естественный!
   Между тем что начать княгине Курбской? Подумала, взяла узелок, пошла с своим сынком в Нарву. Но вот беда: дороги она не знает. Шла, шла - и заблудилась, заблудилась да и видит: огонек мелькает, пошла по огоньку, глядь - а это хижинка. Она постучала. В хижинке жил рыжий эстонец, с престрашенной бородой. Он хотел было ее сначала убить, да потом раздумал и пустил ее жить к себе в хижинку. Вот и живут они год, другой, третий. Раз эстонец и поди за дровами в лес, а мороз такой трескучий, снег преужасный; и возьми эстонец с собою маленького Курбского, Юриньку. Вдруг откуда ни возьмись волк, да преогромный; кинулся волк и съел эстонца. Юринька хотел бежать - да и не может с места сойти, завяз в снегу по самые уши. Он ну кричать. Едет купец путем-дорогою, на крик остановился, видит: мальчуган барахтается в снегу. Жалко ему стало: он и взял его с собою; думает: "Выращу, выхолю, будет купчина-молодчина, лихой приказчик". Осталась княгиня одна-одинешенька, сирота сиротой! поплакала, поплакала об сыне, взяла опять узелок свой и пошла в Нарву.
   Между тем Курбский пирует себе в Польше при дворе Сигизмунда. Он важный сановник, но ничто его не утешает: совесть грызет и мучит его. Чтобы избавиться от совести, он воюет под знаменами Сигизмунда и Батория против России, а совесть еще пуще... Он наконец, чтобы решительно от нее отделаться, от живой жены женится вторично на графине Дубрицкой, а совесть всё пуще и пуще... Он разводится с женою - а совесть всё не отстает. Вот он с отчаяния и начал смотреть на небо, да считать птиц, да посылать к ним сонеты в прозе: "Летите, птицы! Вы возвратитесь в прежний приют свой, а я бежал из отечества". Доходят слухи и до княгини Курбской обо всех этих делах ее супруга: она падает в обморок, а очнувшись, постригается в Тихвинскую обитель. Туда же прибыла и четвертая жена Иоанна, Анна Калтовская, которую она воспитывала. Обе очень обрадовались нечаянной встрече; но княгиня Курбская в это время собиралась уже умирать и послала за духовником; пришел духовник, а с ним юный черноризец. Само собой разумеется, что юный черноризец сын ее Юрий. Она узнает его и после очень слезной сцены умирает. Он восклицает: "О родительница!" - и отправляется к папеньке. Там он живет целый год, вместе с ним смотрит на птиц и не говорит ему, что он сын его. Наконец раз не утерпел, бухнул в ноги Курбскому, воскликнул: "Ужели ты не узнаешь меня, злополучный родитель!" Надо же было раз этим кончить. Родитель его поднял, обнял, поплакали, утешились. Наконец, чтобы загладить измену отца, Юрий идет в Россию, становится в ряды доблестных воинов отчизны против поляков и умирает геройскою смертью на поле брани. По смерти Иоанна Грозного и Стефана Батория Курбский едет в Гродно поклониться гробу своего покровителя. На дороге он останавливается на ночь на постоялом дворе. Он было улегся и приготовился" соснуть хорошенько, как вдруг к нему является в черной мантии привидение с волнистой брадой и остроконечным жезлом и говорит гробовым голосом: "Я пришел за тобою!" Курбский узнает в привидении Иоанна IV. Привидение подняло жезл, и злодей нашел достойное наказание.
   Очень трогательно и поучительно для детей! Только не надо давать им читать этот роман на ночь, а то очень страшно! Если они не почерпнут из этого романа точного понятия ни о характере Курбского, ни о Иоанне, Сигиз-мунде и Батории, ни о фактах исторических, если не найдут ни нравов, ни колорита эпохи, зато узнают очень важную и новую мысль: "что злодейство никогда не остается без наказания, а добродетель без награды и что добродетельный и в самой смерти находит отпаду, тогда как преступник умирает в терзаниях, увлекаемый страшными привидениями".
   От детской сказки перейдем к старой нашей знакомке, которая явилась очень кстати вторым изданием, чтобы утешить нас несколько на бесплодной почве русских романов. "Камчадалка" И. Т. Калашникова принадлежит к числу тех книг, которые можно прочесть два и три раза с одинаким удовольствием. Обычаи и нравы камчадалов, картины сибирской природы, которые г. Калашников умеет так мастерски иллюминовать и оживлять, невольно завлекают ваше любопытство и представляют вам предмет совершенно новый и в высшей степени интересный. Некоторые характеры этого романа обрисованы весьма удачно, и нить самих происшествий занимательна, потому что драма разыгрывается между свежим и малоизвестным нам народом. Подробности этого романа заставляют невольно желать, чтобы г. Калашников издал нам когда-нибудь книгу о Сибири, с которой он так коротко знаком и которую умеет так хорошо изображать в простодушном и занимательном рассказе. Мы еще очень мало знаем эту часть нашего отечества, и верная ее картина, начертанная образованным и умным пером, была бы истинным подарком для русской литературы. Но мы еще ждем этого труда от почтенного автора "Камчадалки", и он, верно, не заставит нас дожидаться слишком долго. А пока - советуем прочесть его "Камчадалку".
   

    1843 - 1844
   

    Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году
   

    Статья первая
   
   Мы говорим: "взгляд на русскую литературу", "состояние русской литературы" и разные подобные фразы, где постоянно слово "русская литература" употребляется с единственном числе. Это привычка, на которую пора бы обратить надлежащее внимание и от которой пора бы отвыкнуть. У нас несколько литератур; смешивая их все код словом "русская литература" и обставляя это слово различными эпитетами, мы часто грешим, придавая признаки одной литературы - другой, которая от них очень рада была бы избавиться, никак не признавая их для себя отличием... Постараемся объясниться.
   Есть у нас литература грязная, копеечная, которая скрывается в непроходимых извилинах толкучих рынков, дышит гнилым воздухом сырых и темных подвалов, питается скромной данью с покрытого лохмотьями невежества. С первого дня ее существования доныне у ней те же идеи, те же понятия, те же взгляды, то есть нет ни идей, ни понятий, ни взглядов. Ее представители - люди темные, еле грамотные, но чрезвычайно хорошо знающие свою публику и оттого удивительно смелые: они доставляют ее любознательному уму пищу самую разнообразную и рассуждают с нею нередко даже о том,
   

    Что и не снилось нашим мудрецам.
   
   К замечательнейшим свойствам копеечной литературы принадлежат, между прочим, удивительная твердость, с которою она шествует по однажды принятому пути, и патриархальная, дышащая какою-то наивною задушевностию откровенность, с которою она обходится с своей публикой. Тщетно журналы вооружаются против копеечной литературы посильным своим остроумием, тщетно обращаются к ней с угрозами, увещаниями и бранью: она не читает журнальных рецензий или читает их с безмолвным и гордым презрением, которое очень ясно доказывает, что уже поздно возвращать ее, закоренелую в грубой коре невежества, на путь истины - бичом критики!.. Давно утратившая даже ту степень совестливости, которая заставляет "иных-прочих" скрывать свои не совсем похвальные действия под личиною стремления к общему благу, любви к просвещению и так называемой благонамеренности, - она идет к своей цели прямо и дерзко; с беспечной наглостию подходит к лицу, известному ей своею "слабостию насчет литературы", вынимает у него из кармана несколько грошей, засовывает вместо них свое грязное изделие и убегает с громким хохотом, нисколько не стараясь скрыть от покупщика, что она его славно надула. Потом она заходит в "заведение", оставляет там вырученные деньги и запасается материалами для нового изделия...
   Есть у нас другая литература, - родная сестрица первой, но более опрятная, сметливая и осторожная. Ей также нет дела до искусства, до науки, она даже не понимает их хорошенько и не поймет, пока ей кто-нибудь порядочно не заплатит. У нее та же цель, что и у первой, - деньги, но в гораздо обширнейшем размере: там, где копеечная литература довольствуется грошами и гривенниками, она норовит взять тысячи. Ей мало посильной дани, которую с таким усердием кладет "на алтарь просвещения" публика, одевающаяся в решменские армяки и дубленые полушубки; она знакома с утонченным комфортом жизни и хочет во что бы ни стало ездить в своем экипаже, сидеть на гамбсовых креслах, пить шампанское и играть в преферанс по большой. И вот она ухватилась за публику побогаче и потароватее, - публику странную, разнохарактерную, иногда очень умную, иногда простоватую, но всегда в высшей степени доверчивую, добрую и снисходительную. И горе ей, бедной, доверчивой публике! Промышленная литература со всех сторон опутывает ее сетями и, должно отдать справедливость, очень часто весьма искусными. С какою неподражаемою ловкостию умеет она, эта промышленная литература, кстати прикинуться бескорыстною, чувствительною к успехам родной словесности, горячо страждущею ее недугами! Как хорошо умеет выставить на вид несомненные признаки своей благонамеренности и добросовестности! Как искусно она, нередко грубая до цинизма, накидывает на себя в экстренных случаях личину строгого до чопорности приличия!.. Но в особенности неистощима она в угодливости пред публикою, в потворстве ее неразвитому, шаткому от недостатка убеждений вкусу, в готовности тешить ее чем ни попало, лишь бы она тешилась да исправно платила! Сегодня роман, завтра повесть, послезавтра восторженная драма, через неделю целый том критики, через месяц история томов в десяток! Нужды нет, что роман будет плох, восторженная драма усыпит самых отчаянных зрителей, критика насмешит ограниченностью взглядов, пустотою содержания и пошлостью суждений; нужды нет, что история, скомпилированная из чужих лоскутьев и никуда не годных умозрений, заставит содрогнуться кости незаконно потревоженных в ней героев; нужды нет - лишь бы взять деньги! За деньги промышленная литература готова на всё. Она упадет на колени перед бездарностию и закидает грязью первостепенный талант, угрожающий сбыту ее жалких изделий; она изобретет небывальщину; она будет печатно лобызать руки у человека, который возьмет на себя разорительную роль ее "кормильца", и не в шутку, пред лицом всей публики, назовет его двигателем литературы, хотя бы он во всю жизнь свою не написал ни строчки и имел столько же охоты двигать литературою, как муха возить карету; она, эта промышленная литература, в своем корыстном ослеплении посягнет на неприкосновенность великих и славных имен, которыми гордится человечество, - лишь бы угодить невежественной толпе, которую не может не радовать унижение тех, чье превосходство дотоле кололо ей глаза; она наденет шутовской колпак и, высунув язык, расписав по-дурацки лицо, будет кувыркаться перед публикою, плясать вприсядку и кричать дикими голосами - лишь дайте ей денег!.. И мало ли еще чего не предпримет и не предпринимает она для достижения цели, нераздельно управляющей ее действиями?.. А как занимательны, как уморительно смешны и вместе как возмутительны ее беспрестанные перебранки, порождаемые мелкой, постыдной завистью, которая не может видеть лишнего рубля, перешедшего в карман соперника, без того чтобы не закричать: "Разоряют! Грабят!" - и так далее. Перебранок, которые беспрестанно повторяются между представителями промышленной литературы, нельзя назвать литературными, ни даже имеющими какое-нибудь отношение к литературе. И вот, до некоторой степени, результаты неосторожных перебранок промышленной литературы: никто не сделал ей такого ощутительного вреда, как она сама, - ее представители в беспрестанных непродолжительных, но весьма жарких спорах печатно высказали насчет друг друга столько горьких истин, что невольно сделались в глазах публики далеко не столь чистыми и бескорыстными, какими прикидывались в своих сочинениях. Справедливо говорит пословица: "На всякого мудреца довольно простоты", - и это большое благодеяние для литературы, потому что в противном случае бог знает когда еще ослабло бы влияние сочинителей-промышленников на русскую публику, которой доверием играть так доходно! А теперь это влияние, благодаря собственной оплошности промышленной литературы, само собою клонится к упадку...
   Есть у нас еще литература, менее предосудительная по своим целям, но в высшей степени жалкая, - литература, смотрящая на вещи глазами доброго старого времени, проповедующая старые идеи по поводу новых фактов и с ожесточением, тем более горестным, что оно нередко искренно, предающая анафеме всё новое и лучшее. Ее представители - литературные старцы, постигнутые нравственною смертию прежде физической, -
   

    Сыны другого поколенья,
   
   но не те достойные уважения и участия "сыны", которые, великодушно признав над собою законно и неизбежно совершившуюся победу времени, смиренно сошли с поприща
   
   И на распутии живых
   Стоят, как памятник надгробный,
   Среди обителей людских,
   
   не вмешиваясь не в свое дело и не навязывая новому поколению убеждений и верований, которые были хороши в свое время и остались такими для людей своего времени, как живые впечатления лучшего возраста жизни, но которые не могут уже удовлетворять нового поколения, двинутого вперед неизбежным законом постепенного совершенствования. Представители и деятели старческой литературы суть те ограниченные, неподвижно остановившиеся натуры, которые неспособны возвыситься даже до благородного и великодушного сознания, или те из деятелей промышленной литературы, которые почему-либо нашли выгодным стать в ряды защитников доброго старого времени. Старческая литература в каждом полезном нововведении, в каждом шаге вперед новой науки видит личную для себя обиду, событие, угрожающее "отечественной словесности" совершенной погибелью. Каждая смелая мысль, прямо или косвенно высказанная, каждое новое мнение, противоречащее ее узким понятьицам, встречают в старческой литературе упорное сопротивление и нередко недоброжелательное истолкование. Избави бог сказать, что после Жуковского, Пушкина, Лермонтова нельзя в настоящее время безусловно восхищаться стихотворениями Державина; что Карамзин оказал русскому языку, русской истории, русскому обществу великие заслуги, которые дают ему право на одно из почтеннейших мест в истории русской литературы, но не принадлежал к числу тех первостепенных гениев, которых творения будут всегда читаться с одинакою жадностию, с одинаким наслаждением. Избави бог!.. Старческая литература поднимет гвалт; она сделает из вашего мнения преступление, которое изложит по пунктам в допотопных стихах или подьяческой прозе и предаст тиснению в надежде... но, к счастию, подобные надежды не сбываются!.. Впрочем, здесь еще не исчислено и десятой доли занятий, которым посвящает старческая литература свои златые досуги; занятия ее довольно разнообразны: одна часть ее богатырским сном спит на грудах старого, негодного хлама, стараясь уверить себя и других, что занимается разработкою каких-то материалов; по временам она просыпается, доводит до введения публики, что не успела еще сказать всего, "что имеет сказать", и опять засыпает; другая часть ее, более деятельная, пишет целые книги в защиту так называемой патриархальной жизни, которая, по мнению старческой литературы, состоит в том, чтобы непременно спать после обеда, ходить каждую субботу в баню и объедаться в мясоед; третья, самая дикая и неумеренная, кроме идей, общих всей старческой литературе, о гниющем и развращенном Западе проповедует, что русская литература не только не отстала от других литератур, но даже шагнула вперед, за черту возможного совершенства, так что ей не мешает возвратиться несколько вспять - начать говорить на мужицкий лад, признать Пушкина бесталанным писателем, а какого-нибудь составителя букварей с картинками - первейшим романистом, философом и поэтом... Страшно подумать, что в наше время есть головы, таким образом рассуждающие, но что они есть, в том - увы! - нет никакого сомнения: факт слишком свежий, известный всякому, кто заглядывает в русские журналы и книги!.. Вообще старческая литература отличается дикостию суждений и бесплодностию своей несообразной с духом и требованиями века деятельности, о которой ее никто не просит. Она только мешает правильному литературному развитию, движению вперед, которого нельзя не признать в настоящем периоде русской литературы. В то время как люди с убеждением и верованиями, соответствующими современному состоянию просвещения, в поте лица трудятся для будущего, староверы всё еще видят в литературе не более как средство к сокращению скуки длинных осенних вечеров и, вследствие такого воззрения, простодушно пытаются занять нас небывалыми похождениями небывалых героев...
   И прискорбнее всего видеть, что не одни староверы литературные, не сознавшие над собою законно и неизбежно совершившейся победы времени, смотрят на литературу такими глазами. Большая часть писателей, еще недавно явившихся на литературное поприще и признаваемых более или менее даровитыми, до сей поры не понимает и не старается понять обязанности, соединенной в настоящее время с званием истинного писателя, и, вместо того чтобы по мере сил и возможности пособлять общей работе, переливает из пустого в порожнее, воспевая луну, деву, шампанское и рассказывая с простодушным самодовольством, без малейшей иронии вымыслы иногда очень занимательные, но чуждые всякой идеи.
   Наконец, есть у нас еще литература, литература только что возникающая, едва ли могущая насчитать с десяток истинных представителей, но более плодотворная и жизненная, чем все остальные, о которых говорено выше. С великодушным самоотвержением, ради благой и далекой корыстных расчетов цели, одушевленная высокими началами великого преобразователя России, избрала она путь тернистый и трудный, ведущий к достижению вечной и святой истины, к осуществлению на земле идеала, - и медленно, но твердо и самостоятельно шествует по своему пути, невидимо подвигая вперед общественное образование... Откликаясь на голос общей и истинно русской науки, благородно симпатизируя всему высокому, она разрабатывает важнейшие вопросы жизни, разрушает старые, закоренелые предрассудки и с негодованием возвышает голос против печальных явлений в современных нравах, вызывая наружу, во всей ужасающей наготе действительности, "всё, что ежеминутно перед очами и чего не зрят равнодушные очи, всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных повседневных характеров, которыми кишит наша земля". {"Мертвые души", стр. 257.} Эта литература не приписывает нам достоинств, которых мы не имеем, не скрывает от нас наших недостатков, но старается по возможности раскрывать их и обнаруживать, потому что, по ее мнению, истинный патриотизм заключается не в присвоении отечеству качеств, которых оно, быстрыми шагами идущее к совершенству, не успело еще себе усвоить, но в благородных и бескорыстных усилиях приблизить время, когда оно в самом деле достигнет возможного совершенства. Зато сколько осуждений, сколько упреков в недостатке патриотизма переносит эта бескорыстная литература от узколобых, умышленно или неумышленно не понимающих е& педантов, которые, - чтоб прикрыть извинительною причиной свое бездействие, - утверждают, что у нас всё уже сделано, что нам не в чем совершенствоваться, что нам осталось только сложить руки и наслаждаться плодами трудов своих!..
   Таковы элементы, из которых состоит русская литература в настоящее время. Положение ее не блистательно, но и не представляет ничего такого, что могло бы заставить отчаиваться за ее будущее. Истекший год, подобно нескольким предыдущим, не богат замечательными произведениями, но представляет несколько фактов, неопровержимо подтверждающих, что невозвратно прошел уже для русской литературы младенческий период ее существования - период бесплодного романтизма, и настает период зрелости и возмужалости. И как ни деятельны, как ни хитростны усилия староверов литературных, сочинителей-промышленников и вообще всей литературной "тли" совратить русскую литературу с истинного пути, на который она так недавно вступила, навязать ей старые разгульные грехи, которые отодвинули бы ее назад, - русская литература подвигается вперед. Голос немногих истинных ее представителей, крепкий правдою и единодушием, заглушает нестройно-крикливые голоса многочисленной, разнокалиберной толпы, движимой личными интересами. Теперь уже нельзя построить литературной славы на двух-трех более или менее удачных стихотворениях, блестящих снаружи и чуждых внутреннего содержания; теперь уже не расплачемся мы и нарасхват не раскупим ни "Аббадоны", ни "Эммы", ни "Блаженства безумия"; не причтем к капитальным произведениям таких произведений, в которых нет ни верного такта действительности, ни зрелых и крепких мыслей, а есть неземная дева, парящая к эфиру мечта, питающаяся вздохами и сентиментальными фразами любовь да детские порыванья к какому-то идеалу, навыворот понимаемому; теперь уже не признаем мы пошлого резонера, клевещущего на наши незнакомые ему нравы, искажающего нашу действительность, поучающего нас сентенциями, взятыми напрокат из букварей, - нравственно-сатирическим писателем, достойным внимания и похвал; не назовем другого резонера, не сказавшего во весь век ни одной здравой, собственно ему принадлежащей мысли, "философом, сходившим во глубину своего духа", - и если какой-нибудь критик, в пылу поддельного или действительного восторга, упадет на колени перед творцом какой-нибудь посредственности в фантастическом роде, мы подумаем только, что он не совсем здоров, и останемся хладнокровными зрителями его безрассудной горячности. Теперь уже в самой критике не довольствуемся мы высокопарно-пустозвонными разглагольствиями, но ищем идей и приговоров, основанных на законах науки изящного, философии искусства... Да, мы становимся старше, мужаем - и слава богу!
   Приступая к обозрению русской литературы за 1843 год, мы должны предупредить читателей, что намерены говорить только о замечательнейших явлениях, не нарушая мирного сна явлений незамечательных...
   В начале 1842 года явилось новое (по счету третье) издание "Сочинений Державина", с портретом автора, списком в хронологическом порядке его сочинений и немножко странною биографиею. Это полнейшее из всех изданий всё-таки не совсем полно, потому что при нем нет прозы Державина, его писем, рассуждения о лирической поэзии и пр. Староверы литературные и люди, никогда не читавшие Державина, до сей поры не могут слышать без ужаса, что стихотворения этого поэта интересны для нас как факты исторического развития русской поэзии, но отнюдь не как поэтические произведения, безотносительно превосходные; между тем эта истина до того ясна, что ее поняли и повторяют даже и такие газеты, которые, по старости лет и наклонности к стародавним воззрениям, не слишком большие мастерицы понимать и не охотницы повторять даже готовые новые мысли. Велико историческое значение поэзии Державина; бессмертно великое имя его, - и талант, которым обладал он, при более правильном развитии, быть может, сделался бы источником созданий необычайных. Но не таково было положение тогдашнего русского общества, чтобы приготовить поэта к подобным произведениям, - и приписывать Державину то, чего он не сделал и не мог сделать, значит набрасывать тень маловажности на то, что он mof сделать и сделал действительно: вот к чему приводит излишнее усердие без знания дела и здравого понимания фактов!
   В исходе декабря 1842 года вышло второе издание "Стихотворений Лермонтова" в трех частях, вместивших в себе все стихотворные произведения поэта, которые до того времени были напечатаны или известны издателям в рукописи. Издание было очень скоро раскуплено в значительном количестве экземпляров и прочтено с жадностию и тем грустным, невыразимо болезненным ощущением, которое невольно потрясает душу при воспоминании о печальной и странной судьбе, постигшей поэта. Как бы в утешение в ранней потере, публика, уже ничего не ожидавшая от музы Лермонтова, нечаянно увидела появление в печати ("Отечественные> зап<иски>", 1843, No 3) новой большой поэмы покойного поэта "Измаил-Бей", существования которой дотоле никто и не подозревал. "Измаил-Бей", вероятно, одно из самых ранних юношеских произведений Лермонтова: это видно и по незрелости плана, и по растянутости, прозаичности многих выражений и оборотов, и, наконец, по самим стихам, между которыми нередко попадаются слабые и неловкие; но, несмотря на все недостатки, "Измаил-Бей" - в высшей степени интересное и важное дополнение к материалам, которые имеем мы для поэтической биографии поэта в его сочинениях. Даже безотносительно, как поэтическое произведение, означенная поэма не лишена интереса, ибо, невыдержанная и слабая в целом, содержит в себе отдельные места, поражающие глубиною и оригинальностию, и не чужда сильных, по мысли и выражению, стихов, каковы, например, следующие, заключающие в себе изображение характера героя:
   
   Как лишний меж людьми, своим рожденьем
   Он душу не обрадовал ничью
   И, хоть невинный, начал жизнь свою,
   Как многие кончают, - преступленьем.
   Он материнской ласки не знавал:
   Не у груди, под буркою согретый -
   Один провел младенческие леты,
   И ветер колыбель его качал,
   И месяц полуночи с ним играл.
   Он вырос меж землей и небесами,
   Не зная принужденья и забот;
   Привык он тучи видеть под ногами,
   А над собой один лазурный свод;
   И лишь орлы да скалы величавы
   С ним разделяли юные забавы.
   Он для великих создан был страстей,
   Он обладал пылающей душою,
   И бури юга отразились в ней
   Со всей своей ужасной красотою...
   
   Но, вероятно, еще сильнее была изумлена и обрадована публика появлением в 4 и 5 NoNo "Отечественных записок" 1843 года восьми новооткрытых, дотоле никому не известных стихотворений, относящихся к самым зрелым и блестящим произведениям Лермонтова. Вот их заглавия: "Сон", "Тамара", "Утес", "Выхожу один я на дорогу...", "Морская царевна", "Из-под таинственной холодной полумаски...", "Дубовый листок", "Нет, не тебя так пылко я люблю...". Все они так художественно прекрасны, что не знаешь, которому отдать предпочтение. Выписываем "Тамару":
   
   В глубокой теснине Дарьяла,
   Где роется Терек во мгле,
   Старинная башня стояла,
   Чернея на черной скале.
   
   В той башне высокой и тесной
   Царица Тамара жила,
   Прекрасна как ангел небесный,
   Как демон коварна и зла.
   
   И там сквозь туман полуночи
   Блистал огонек золотой,
   Кидался он путнику в очи,
   Манил он на отдых ночной.
   
   И слышался голос Тамары:
   Он весь был желанье и страсть,
   В нем были всесильные чары,
   Была непонятная власть.
   
   На голос невидимой пери
   Шел воин, купец и пастух;
   Пред ним отворялися двери,
   Встречал его мрачный евнух.
   
   На мягкой пуховой постели,
   В парчу и жемчуг убрана,
   Ждала она гостя. Шипели
   Пред нею два кубка вина.
   
   Сплетались горячие руки,
   Уста прилипали к устам,
   И странные, дикие звуки
   Всю ночь раздавалися там, -
   
   Как будто в ту башню пустую
   Сто юношей пылких и жен
   Сошлися на свадьбу ночную,
   На тризну больших похорон.
   
   Но только что утра сиянье
   Кидало свой луч по горам,
   Мгновенно и мрак и молчанье
   Опять воцарялися там.
   
   Лишь Терек в теснине Дарьяла,
   Гремя, нарушал тишину:
   Волна на волну набегала,
   Волна погоняла волну.
   
   И с плачем безгласное тело
   Спешили они унести...
   В окне тогда что-то белело,
   Звучало оттуда: "Прости!"
   
   И было так нежно прощанье,
   Так сладко тот голос звучал,
   Как будто восторги свиданья
   И ласки любви обещал...
   
   В конце прошлого года ("Отечественные> зап<иски>", No 12) явилось еще восемь новых, случайно отыскавшихся стихотворений Лермонтова, из которых одно может стать наряду с замечательнейшими его произведениями:
   
   Они любили друг друга так долго и нежно,
   С тоскою глубокой и страстью безумно-мятежной;
   Но, как враги, избегали признанья и встречи,
   И были пусты и хладны их краткие речи.
   Они расстались в безмолвном и гордом страданье
   И милый образ во сне лишь порою видали;
   И смерть пришла: наступило за гробом свиданье, -
   Но в мире новом друг друга они не узнали...
   
   Из остальных - лучшее под заглавием: "Романс к ***". Помнится, при издании стихотворений Лермонтова издатели обещали собрать всё, что явится впоследствии из произведений этого поэта, и напечатать четвертую часть в том же формате, как напечатаны первые три части, - теперь, кажется, время исполнить обещание. Стихотворений Лермонтова открылось столько, что из них может составиться очень порядочного объема книжка...
   К замечательнейшим явлениям русской поэзии 1843 года должно причислить "Парашу", рассказ в стихах г. Т. Л. Автор "Параши", бесспорно обладающий самобытным талантом, особенно замечателен тем, что, по роду своего таланта и направлению поэтической деятельности, более всех других русских поэтов (если у нас есть теперь поэты) приближается к новой школе поэзии, которая началась у нас Лермонтовым да им же и кончилась. Лермонтов был истинный сын своего времени, - и на всех творениях его отразился характер настоящей эпохи, сомневающейся и отрицающей, недовольной настоящею действительностию и тревожимой вопросами о судьбе будущего. Источником поэзии Лермонтова было сочувствие ко всему современному, глубокое чувство действительности, - и ни на миг не покидала его грустная и подчас болезненно-потрясающая ирония, без которой в настоящее время нет истинного поэта. С Лермонтовым русская поэзия, достигшая в период пушкинский крайнего развития как искусство, значительно шагнула вперед как выражение современности, как живой орган идей века, его недугов и возвышеннейших порывов. По смерти Лермонтова русская поэзия снова начала подвигаться назад, - возвратилась к нравственному индифферентизму и из мира действительности переселилась снова в сферу отвлеченных идей, населенную мечтами и девами и освещаемую луной вместо солнца. Появление "Параши" г. Т. Л. приятно изумило и обрадовало мыслящих людей, потому что в "Параше" нельзя было не заметить минутного возвращения русской поэзии к направлению, которое дал ей Лермонтов и которого она не должна была покидать. В рассказе г. Т. Л. есть глубокая и верная мысль, взятая из чисто русской жизни и развитая мастерски во всех мельчайших подробностях; не будем раскрывать здесь эту мысль, ибо думаем, что все уже прочли поэму; не будем также распространяться в похвалах автору и в подробном исчислении надежд, которые подает его прекрасное дарование, тем более что автор, прощаясь с читателями, говорит:
   
   Хоть вижусь с вами в первый раз,
   Дальнейшего знакомства не желаю...
   
   Напомним лучше читателям поэму г. Т. Л., выписав из нее небольшой отрывок:
   
   ...Каждый день -
   Я вам сказал - она в саду скиталась;
   Она любила гордый шум и тень
   Старинных лип - и тихо погружалась
   В отрадную, забывчивую лень.
   Так весело качалися березы,
   Облитые сверкающим лучом,
   И по щекам ее катились слезы
   Так медленно - бог ведает о чем.
   То, подойдя к убогому забору,
   Она стояла по часам... и взору
   Тогда давала волю... но глядит,
   Бывало, всё на бледный ряд ракит.
   
   Там - через ровный луг - от их села
   Верстах в пяти - дорога шла большая,
   И, как змея, свивалась и ползла,
   И, дальний лес украдкой обгибая,
   Ее всю душу за собой влекла;
   Озарена каким-то блеском дивным,
   Земля чужая вдруг являлась ей...
   И кто-то милый, голосом призывным,
   Так чудно пел и говорил о ней;
   Таинственной исполненные муки,
   Над ней, звеня, носились эти звуки...
   И вот - искал ее молящий взор
   Других небес, высоких, пышных гор...
   
   И тополей, и трепетных олив...
   Искал земли пленительной и дальной...
   Вдруг русской песни грустный перелив
   Напомнит ей о родине печальной;
   Она стоит, головку наклонив,
   И над собой дивится и с улыбкой
   Себя бранит, и медленно домой
   Пойдет, вздохнув... то сломит прутик гибкой,
   То бросит вдруг... рассеянной рукой
   Достанет книжку - развернет, закроет;
   Любимый шепчет стих... а сердце ноет,
   Лицо бледнеет... В этот чудный час
   Я, признаюсь, хотел бы встретить вас,
   О барышня моя! В тени густой
   Широких лип стоите вы безмолвно;
   Вздыхаете; над вашей головой
   Склонилась ветвь... а ваше сердце полно
   Мучительной и грустной тишиной.
   На вас гляжу я: прелестью степною
   Вы дышите - вы нашей Руси дочь...
   Вы хороши, как вечер пред грозою,
   Как майская томительная ночь...
   
   Вот и всё или почти всё, что произвела замечательного русская поэзия в 1843 году. Остается указать на несколько стихотворений, рассеянных по журналам. Каждый журнал имеет у нас свой взгляд на поэзию, своих исключительных поэтов: намереваясь в отделе "Журналистики", при обозрении журналов прошлого года, рассмотреть и определить характер каждого из них, мы, по необходимости, должны будем указывать тогда на многие стихотворения, почему-либо заслуживающие внимание. Итак, чтобы предохранить себя от повторений, упомянем теперь о весьма немногих замечательнейших произведениях поэтов, уже известных.
   Явилось несколько посмертных стихотворений Кольцова ("Отечественные> записки", NoNo 1, 2), скончавшегося в исходе 1842 года раннею страдальческою смертию. Кольцов не обещал из себя явления слишком важного для современной русской поэзии, ибо сфера его поэтической деятельности была весьма ограничена; но в том, что он обладал замечательным самобытным талантом, который мог бы принести свою долю пользы русской поэзии, никто уже не спорит, кроме тех, которые имеют привычку сомневаться во всем, чего не понимают, да тех, которые не стыдятся, даже по смерти даровитого человека, унижать его дарование "из замыслов каких-то непонятных"... Явившиеся в 1843 году стихотворения Кольцова, как все посмертные стихотворения, значительно слабее тех, которые поэт печатал при жизни своей.
   Антологическая муза г. Майкова, возбудившего при вступлении своем на литературное поприще столько надежд и толков, в 1843 году была очень скупа: г. Майков напечатал, помнится, только три или четыре стихотворения. Они также прекрасны, но уже не могут так нравиться и не нравятся, как первые его опыты в антологическом роде; причина - однообразие и несколько подражаний до того удачных, что их трудно отличить от первообраза. Для образчика возьмем два стихотворения разных поэтов:
   
   Минутная мысль
   
   Когда всеобщая настанет тишина
   И в куполе небес затеплится луна,
   Кидая бледный свет на портики немые,
   На дремлющий гранит н воды голубые
   И мачты черные недвижных кораблей, -
   Как я завидую, зачем в душе моей
   Не та же тишина, не тот же мир священный,
   Как в лунном сумраке спокойствие вселенной!
   
   Наяда
   
   Когда в полдневный жар так сладостна прохлада
   Душистых яворов и листьев винограда,
   Усталый селянин, вхожу я в темный грот;
   А там, под зеленью аканта, нимфа вод,
   Нагая, белая, склонясь на полог дерна,
   Роняет из кудрей холодной влаги зерна
   И дремлет, опершись на руку головой,
   Венчанной тростником и влажною травой.
   
   Первое стихотворение принадлежит г. Майкову ("Библиотека > для чт<ения>", No 1, 1843 г.), второе заимствовано из Андре Шенье г. Крешевым ("Библиотека> для чт<ения>", No 3). Но кто не сознается, что оба они могли быть написаны г. Крешевым, и наоборот?..
   Из остальных "известных" наших поэтов в журналах и альманахах являлись "труды" гг. Бенедиктова и Бернета, которого муза молчала несколько лет сряду: любопытно рассмотреть, что породила она. Но о "трудах" гг. Бенедиктова и Бернета поговорим в обозрении журналов, теперь же укажем на двух поэтов "неизвестных" или почти неизвестных, которые стоят гораздо большего внимания публики, чем многие так называемые ныне "известные". Говорим о гг. Огареве и Фете. Довольно прочесть три стихотворения: "Обыкновенная повесть", "К подъезду", "Когда встречаются со мной...", чтоб убедиться в глубине и разнообразии дарования г. Огарева. Талант г. Фета несколько приближается к антологическому роду, но и в других родах не теряет своего оригинального колорита. Главнейшее его свойство - именно оригинальность; у г. Фета нет ничего общего ни с прежними, ни с современными русскими поэтами, но заметно влияние на его талант немецких поэтов - особенно Гёте.
   Стихотворения гг. Огарева и Фета печатаются в "Отечественных записках". Явилось несколько стихотворений графини Ростопчиной и г. Красова. Вот стихотворение гр<афини> Ростопчиной "Близка весна":
   
   Близка, близка весна! Всё радуется ей,
   И птички в воздухе, и ландыши под снегом,
   И волны невские, готовые скорей,
   Разбив ледяный гроб могучим, грозным бегом,
   Разлиться, вольные... Весна, весна идет!
   Усталый труженик из службы, от науки
   Урвется за город; от милой бальной муки
   В чужбину, на воды красавица вспорхнет;
   И рады, рады все... Но я лишь весть разлуки
   От солнца вешнего внимаю... Для меня
   Вид розы молодой одно напоминанье
   Всеобщих сборов в путь, всеобщего прощанья,
   Отъезда скучного, томительного дня...
   Мне жаль, что рушатся привычки, отношенья,
   Весь быт общественный; жаль чайного стола,
   Бесед заполночных, с друзьями сообщенья
   Ежеминутного!.. Мне жаль, что как виденье
   Из теплых жизни зим еще одна прошла!..
   
   Мы чуть было не забыли упомянуть еще об одном поэте - Ф. Н. Глинке, который продолжает подвизаться на литературном поприще вот в каком роде ("Маяк" 1843 г., No 12):
   
   Прощай, камаль
   
   Ах, как жаль -
   И камаль
   Вышел уж из моды!
   Скоро шаль
   И вуаль
   Спрячутся в комоды!
   И на новь
   Станем вновь
   Тратить мы доходы...
   Русский быт,
   Русский жил
   И без моды барин.
   Мода жмет
   Наш народ
   Пуще, чем татарин.
   Не она ль
   То в камаль,
   То рядит в цыганку?
   Всякий слаб,
   А когда б
   Вон метлой пришлянку!..
   Прочь обман -
   И карман
   Не был бы наш в ранах;
   Право, нам
   Видеть дам
   Лучше б в сарафанах!
   Далеко
   И легко
   Шли как в славны бон.
   Был убор
   Не в укор -
   Кички да повои!
   Зато ларь
   Был наш встарь
   Как весною воды;
   А теперь -
   Верь не верь -
   Высох он - от моды!
   
   В следующей статье мы займемся обозрением замечательнейших явлений русской литературы 1843 года, показавшихся в прозе...
   

    Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году
   

    Статья вторая и последняя
   
   В январе 1843 года вышли "Сочинения Н. Гоголя" в четырех больших томах, вместивших в себе, кроме всего, что уже прежде было известно публике, несколько совершенно новых произведений. В коротком журнальном обозрении, где, несмотря на бесплодность истекшего литературного года, все-таки придется поименовать десятка два-три почему-либо замечательных книг, невозможно и начинать речи о таком писателе, как Гоголь. Если б мы решились даже посвятить ему большую часть статьи, совместив указания на труды остальных литераторов и сочинителей в тесных пределах одной страницы, - что, право, было бы для них нисколько не обидно, - и тогда мы ничего не сделали бы: нужна не одна, но несколько статей, чтобы определить значение Гоголя в современной русской литературе и выставить в настоящем свете трагикомические явления, которыми в некоторых углах русской журналистики сопровождалось появление в свет каждого его произведения. Итак, до случая более удобного, который, без сомнения, не замедлит представиться.
   Вот о "Сочинениях Зенеиды Р-вой", вышедших в 1843 году, едва ли уж явится нам случай высказать свое мнение, если мы пропустим настоящий, а между тем о Зенеиде Р-вой, заслуживающей, чтоб о ней говорили много и много, у нас сказано очень мало. О статье, помещенной в "Отечественных записках", мы не можем упоминать - по весьма понятной причине. (Доброжелатели "Отечественных записок" и "Литературной газеты"! Замечайте!..) Таков уж обычай в нашей литературе: покуда жив писатель, о нем и кричат и спорят, несмотря на то, стоит он криков и споров или не стоит; но как скоро умер - никто ни словечка. Замечательно, что даже журнал, претендовавший на дружбу с Зенеидою Р-вой, не счел нужным почтить памяти покойницы если не дельным (этого от него не будут и требовать, потому что дельное - скучно), то по крайней мере приличным разбором ее сочинений. Можно бы, кажется, хоть для такого случая удержаться от несчастной страсти шутить и век шутить; или она уж так сильно укоренилась, что не может быть покинута ни на минуту, ни для какого случая?.. А журнал, стоящий на страже отечественной словесности (понимаете... тот, который не успел еще высказать всего, "что имеет сказать"...), он даже и не заикнулся об Зенеиде Р-вой!..
   Публике уже известна история литературных трудов Зенеиды Р-вой (Е. А. Ган, урожденной Фадеевой), которая долго лелеяла и берегла их, как святое, драгоценное достояние души; наконец, обстоятельства заставили ее с ними расстаться. Повести г-жи Ган, под известным псевдонимом, начали являться в одном журнале и, как оказалось впоследствии, с чужими поправками!!! Даровитая писательница обратилась к другому журналу, который не считает себя вправе искажать сочинения даровитых и известных писателей. По смерти г-жи Ган люди, уважающие ее дарование, собрали ее повести и напечатали в том виде, как они вышли из-под пера писательницы. Составилось четыре довольно огромные тома, напечатанные убористо и красиво.
   Нет сомнения, что в ряду русских женщин-писательниц первое место принадлежит Зенеиде Р-вой. Не говоря уже о женщинах-сочинительницах доброго старого времени, которые хлопотали из одной чистейшей нравственности, не понимая ее сущности, деятельность лучших современных наших писательниц весьма ограничена: вращаясь более или менее в тесном кругу личных, задушевных интересов и не выходя на широкую дорогу интересов общечеловеческих, наши женщины-писательницы до некоторой степени невольно оправдывают нелепое мнение, что если позволительно женщине, созданной, как многие думают, для кухни, детской и девичьей, браться иногда за дело мужчины - за перо авторское, то не иначе как разве с самою скромною и невинною целию: повторять обветшалые сентенции, всем известные и ни для кого не занимательные, да воспевать кружева, шали и "милые бальные муки". Конечно, у нас есть писательницы, смело перешагнувшие за черту такого ограниченного и странного назначения, но произведения их, нередко поражающие глубиною и самобытностью чувства, ни однажды еще не восходили до мысли.
   Исключение именно за Зенеидою Р-вой. В ее произведениях заметно уже присутствие господствующего убеждения, могучей мысли, сопровождающей писательницу во всех бурях и переворотах жизни ее героев и ни разу не встретившей насилия. Зенеида Р-ва всюду верна своей любимой, задушевной идее и вместе с тем верна действительности, источнику своей идеи. Вообще действительность живым элементом вошла в произведения Зенеиды Р-вой, и если иногда недостаток иронии, простительная в женщине несмелость колорита набрасывают на некоторые произведения ее тень сантиментально-бесцветного идеализма или приближают их к разряду тех сочинений, в которых сочинители, недовольные действительностию, украшают ее по своему усмотрению, всё-таки нельзя не согласиться, что Зенеида Р-ва в значительной степени обладала характеризующею таланты высшего рода способностию постигать действительность или, короче, одарена была тактом действительности...
   Все повести Зенеиды Р-вой основаны на любви; героиня их - женщина, рассматриваемая в разных моментах и положениях, имеющих прямое или косвенное отношение к главной задаче женской жизни - к любви. Нельзя достаточно налюбоваться рядом чудных, возвышенных женщин, нарисованных мастерскою кистию Зенеиды Р-вой. Мы далеки от нелепого сравнения талантливой русской писательницы, известной только в России, с гениальною французскою писательницею, колоссальная слава которой разносится по всему просвещенному миру, но если б кому вздумалось затеять у нас предприятие вроде изданной в Париже и потом появившейся в Москве, с превосходными портретами и плохим текстом, "Галереи женщин Жорж Занда", мы посоветовали бы именно взять героинь Зенеиды Р-вой. Даровитому художнику был бы тут полный простор, и какую живописную, полную поэтического разнообразия галерею лиц изобразила бы кисть его!..
   В каком восхитительном, чудно-обаятельном свете явилась бы перед глазами нашими мечтательная, страстная Ольга (героиня повести "Идеал"), умевшая так глубоко чувствовать, так беспредельно любить и так дорого, таким страшным разочарованием поплатившаяся за лучшие верования души, за увлечение сердца!.. Как много пробудила бы в нас тяжелых дум и тревожных ощущений эта чудная Утбалла, жертвующая всем, даже самой жизнию, любимому существу, - эта очаровательная калмычка, брошенная случаем с младенчества в сферу людей образованных, которые научили ее думать и чувствовать по-человечески, и вдруг очутившаяся у дымящегося очага, среди вооруженных дикарей и страшных уродов, выдающих себя колдунами, - красивый цветок в гнезде отвратительных гадин, мечта утонченной образованности, брошенная в мир варварства и невежества! О, нет сомнения, мы залюбуемся - только нарисуйте нам Утбаллу такою, как описывает ее даровитая Зенеида Р-ва:
   
   "В окладе ее лица не было ничего калмыцкого; от матери своей она наследовала только зубы ровные, белые, жемчужные и волосы чернее всего, что есть черного в мире, волосы чудесные, мягкие как шелк и необыкновенной длины; глаза ее также черные, исполненные удивительного мерцания, настоящие черные алмазы, но сохранили европейскую форму; и хотя она не отличалась молочного белизною северных красавиц, зато - какой румянец играл на ее смуглых щеках! Видали ль вы в садах Украины спелое наливное яблоко? Всмотритесь в его сторону, обращенную к солнцу: как под нежной кожицей рассыпаны коралловые крупинки, как играет в них жизнь розовая, чистая, воздушная, жизнь утренней зари и облаков великолепного заката! Таковы были и щеки Утбаллы".
   
   Потом нарисуйте нам высокую, бледную, черноволосую девушку, тихую, грустную, вечно задумчивую -
   

    С печатью тайны на челе,
   
   с глубоко поэтическою натурою, с отражением чудного, но - увы! - напрасного дара в очах, с кроткою и любящею душою. Чье сердце не обольется кровию при воспоминании печальной судьбы необыкновенной девушки, погубленной злобою и невежеством? Бедная, бедная Анна! Невежды "признали ее сумасшедшею оттого, что их грубому осязанию недоступны ни нежность ее чувств, ни утонченность ее влечений, ни возвышенность ее ума. Не всегда ли невежды, пугаясь небесного сияния, кричали: "Пожар!" - и не всегда ли давили бедного светящегося червяка, который попадался им под ноги? Они приняли за безумие проявление тайной, непостижимой для них силы ее таланта и бросились - кто из злобы, кто из усердия - уничтожать ее, не подозревая, что в той силе заключается корень ее жизни, лучший цвет ее души. Голодную они принудили отказаться от вдохновения за нищенский кусок их хлеба, и когда деятельность ее духа, крепко скованного, начала внутренно грызть ее и прорываться без ведома ее на волю, они отравили жизнь ее горьким сомнением в себе самой, уверили ее, будто она безумная, и в самом деле едва не свели с ума; зато толкнули прямо к могиле..."
   Или нарисуйте Эмину (см. повесть "Джеллаледин") - кроткую, молчаливую Эмину, которой никто не понимал, никто не сочувствовал, но которая имела высокую, беспредельно любящую натуру, обнаружившуюся во всем потрясающем величии только у бездыханного трупа любимого существа:
   
   "Без слов, без стопа она сидела у трупа на камне, сметала сухие листья, падавшие ему на голову, и порой отгоняла ворона, который с криком спускался к своей добыче. Не скоро один старый казак, тронувшись положением молодой девушки, вырыл на том же месте могилу и с молитвой опустил в нее полуистлевшее тело. Девушку увели в деревню, она убежала; ее заперли, она избилась, порываясь на волю. Татары решили, что ею овладел шайтан, который загрыз их князя, и выпустили ее из деревни. Безумная поселилась у взморья; ни осенние бури, ни зимние метели не могли прогнать ее; днем и ночью она стерегла могилу; иногда кордонные казаки, проезжая мимо, бросали ей хлеб и спешили удалиться... долго белое покрывало веяло у взморья и пугало суеверных, наконец и оно исчезло. Девушку нашли лежащую ниц на могиле, пальцы врылись в землю, даже рот был полон земли: видно, бедняжка, в припадке безумия, хотела отнять у могилы ее достояние, своего незабвенного, вечно милого друга..."
   
   Нарисуйте нам Зенеиду (героиню повести "Суд света"). Нарисуйте женщину великую, сильную духом, которая умела любить беспредельно и отказаться от счастия, чтоб только отмстить презрением клевещущему и злобному свету, запятнавшему ее в глазах избранного! И дайте ей красоту мужественную, не всякому взору доступную, красоту, которую видит и обожает только один, в то время как другие, проходя мимо, оставляют ее без внимания или говорят: "Да, она недурна", - сообщите ее глазам, каждой черте лица дикую, бурно потрясающую энергию, внушившую ей эти громовые, вооруженные страшной истиною слова, которыми она прощается навсегда с избранником сердца:
   
   "Суд света теперь тяготеет на нас обоих; меня, слабую женщину, он сокрушил, как ломкую тросточку; вас, о! вас, сильного мужчину, созданного бороться со светом, с роком и со страстями людей, он не только оправдает, но даже возвеличит, потому что члены этого страшного трибунала все люди малодушные. С позорной плахи, на которую он положил голову мою, когда уже роковое железо смерти занесено над моей невинной шеей, я еще взываю к вам последними словами уст моих: "Не бойтесь его!.. Он раб сильного и губит только слабых!..""
   
   Наконец, нарисуйте пламенную, великодушную дочь юга - колыбели всего и прекрасного - с классически правильными чертами, величавым и благородным профилем, большими черными глазами, пылающими из-под густых ресниц, - нарисуйте Теофанию!
   Много чудных, величественных, обаятельно-прекрасных женщин создала Зенеида Р-ва, и, любуясь ими, не знаешь, которой отдать предпочтение. И страшно сжимается сердце при мысли, что все они, одаренные в высшей степени способностию понимать, чувствовать и ценить счастие жизни, - лишены счастия!.. Отчего так?.. От самовластья, мелочности, безрассудства большей части мужчин, от их неспособности любить, как любит женщина, от их неуменья даже понимать женскую любовь во всей ее глубине и беспредельности. Такова идея Зенеиды Р-вой, прекрасно выраженная ею в следующих строках:
   
   "Отрадна мысль, что наши заботы, тревоги пролетают, как гул в безграничности пустыни, вздымая лишь несколько песчинок, пробуждая только слабый отголосок эха, и оставляют по себе едва заметное потрясение в воздухе, которое, разбегаясь в невидимых кругах, всё слабее, чем далее от точки ударения, исчезает, подобно самому звуку в пространстве.
   Но грустно думать, что в этой бедной связке дней, называемой жизнию, так мало мгновений, достойных названия жизни! Грустно видеть, как часто души чистые, возвышенные, прекрасные сродняются с душами слабыми, мелочными, созданными только для материального прозябания в болотах земных. Опутанная нерасторгаемыи узами своих собственных чувств, сильная не может покинуть своей ничтожной подруги, она порывается с ней к поднебесью, хочет унесть ее в свою родину, отогреть ее лучами любви своей, облить ее своим блаженством... Напрасно! Душа слабая не окрылится, не взлетит из холодных долин в страны заоблачные; порой, на миг восторженная любовью прекрасной подруги своей, она стремится взором к небесам, но ее пугают и блеск солнца, и стрелы молнии; она страшится доли сына Дедалова и, притягивая к себе свою невинную добычу, медленно губит ее или безжалостно разрывает узы, связующие ее с нею, не помышляя о том, что узы те срослись с жизнию ее подруги, составлены из фибров сердца ее и что, расторгая их насильственной рукой, она убивает ее существование!.. Вот почти обыкновенная доля душ, которых люди называют возвышенными, прекрасными и которым провидение, давая все способности, всю силу постигать, чувствовать и ценить счастие жизни, отказывает только... в самом счастии!.."
   
   Сочинения Зенеиды Р-вой, как сочинения большей части даровитых писателей, разделяются на три разряда: на замечательные во всех отношениях, на замечательные в частностях, на невыдержанные, недостаточно развитые или дурно организованные в целом и, наконец, на плохие или вовсе незамечательные. К первому разряду принадлежат "Теофания", "Утбалла", "Любонька", "Напрасный дар"; ко второму - "Суд света", "Медальон", "Джеллале-дин"; к третьему - "Воспоминание Железноводска", "Суд сердца", "Номерованная ложа".
   Вышел том повестей г. Вельтмана. Всем уже известно, что г. Вельтман очень часто берет своих героев бог знает из каких времен и наций, испещряет свои повести сербскими, молдаванскими и другими дико звучащими в ушах русского человека словами и, с явным умыслом казаться оригинальным, накидывает на свои создания покров загадочности, до того непроницаемый, что иногда, прочитав повесть г. Вельтмана, с испугом схватываешь другую книгу, чтоб удостовериться, не лишился ли способности понимать читаемое... Зато, как только г. Вельтман откажется от претензий на оригинальность и примет на себя роль добродушного, веселого рассказчика, с ним трудно расстаться. У него есть повести, которые доказывают, что деятельность его могла бы быть гораздо плодотворнее для современной нашей литературы и гораздо больше приносить удовольствия читателям. Но, к несчастию, таких повестей немного; г. Вельтман совсем не хлопочет о том, что составляет истинные достоинства современной повести, и если где попадаются у него такие достоинства, то совершенно случайно, и он ими нисколько не дорожит, - говорим о верном воспроизведении действительности. Набросив две-три черты мастерски подмеченные, г. Вельтман тотчас же впадает в неестественность, которой легко мог бы избегнуть, если б хотел. Например, повесть его "Приезжий из уезда, или Суматоха в столице" от начала до конца неестественна, между тем могла бы быть совершенно естественною, потому что в возможности события, составляющего ее содержание, нет никакого сомнения. Стоило только взглянуть на предмет с настоящей точки и не натягивать там, где дело могло обойтись без всяких натяжек. События такого рода случались и случаются, но не в высшем кругу какого бы то ни было общества (приезжий г. Вельтмана производит суматоху в лучшем московском обществе), а где-нибудь в захолустье Замоскворечья, на Петербургской стороне, на Песках...
   Лучшая из вышедших в 1843 году повестей г. Вельтмана - "Ольга". В 1843 году явилась также повесть г. Вельтмана "Райна, королева болгарская", напечатанная в журнале.
   В 1843 году явился второй том повестей графа Соллогуба, под названием "На сон грядущий", вместивший в себя все, что написал автор со времени появления первого тома. Лучшие во втором томе повести: "Аптекарша", "Медведь" и "Неоконченные повести". Как жаль, что граф Соллогуб так мало пишет!..
   Когда заговоришь о повестях г. Кукольника, поневоле всякий раз приходится повторять одно и то же: г. Кукольник ровно столько же хорош в повестях, которых содержание взято из эпохи Петра Великого, безошибочно понятой им и художнически воспроизводимой, сколько нехорош в повестях, которых действие происходит в Италии, Франции и в особенности в современной России. Повести из современного русского быта у г. Кукольника до того неудачны, что могут выдержать сравнение разве с сочинениями г. П. М., автора повести "Муж под башмаком"; довольно прочесть так называемую современную петербургскую быль г. Кукольника "Три оперы", чтоб убедиться, что г. Кукольнику лучше уж писать итальянские, французские, немецкие повести, но отнюдь не современные русские: здесь, по крайней мере, на стороне г. Кукольника та выгода, что если он не знает описываемых им нравов, то и большая часть читателей не знает их. В 1843 году явились три повести г. Кукольника из времен Петра Великого: "Позументы", "Монтекки и Капулетти, или Чернышевский мир" и "Часовой" (во II и III томах "Сказки за сказкой") - и целый ряд повестей и рассказов из разных других времен, которых действие то в Петербурге, то в Риме, то бог знает где. Какая разница, например, между "Часовым" и "Наденькою" или "Корделиею" - этим странным произведением, прочитав которое, долго и долго смотришь на подпись автора и не веришь глазам своим!.. Г. Кукольник, сверх того, напечатал в одном петербургском журнале роман под названием "Историческая красавица" и драматический анекдот в трех картинах, в стихах и прозе, под названием "Монумент". И анекдот, и роман можно прочесть без скуки, и стоит прочесть, хотя ни тот, ни другой не доставят читателю столько удовольствия, сколько он вправе ожидать от дарования г. Кукольника.
   Лучшие повести, явившиеся в журналах 1843 года, - "Тля" г. И. Панаева ("Отеч<ественные> зап<иски>"), "Вакх Сидоров Чайкин" и "Хмель, сон и явь" Казака Луганского (первая - в "Библиотеке> для чт<ения>"; вторая - в "Москв<итянине>"). Г. Панаев - искусный живописец современного быта, преимущественно петербургского; нужно иметь много и много наблюдательности и уменья, чтобы так тонко подмечать, так хорошо рассказывать и так зло осмеивать недостатки и предрассудки современного общества. "Тля" г. Панаева решительно лучше всего, что у нас доныне написано в так называемом сатирическом роде, разумеется за исключением сатирических пьес Гоголя. Повести г. Луганского "Вакх Сидоров Чайкин" и "Хмель, сон и явь" отличаются: первая - занимательностью и верностью, вторая - психологическим взглядом на натуру русского человека, весьма проницательным.
   Из драматических произведений, явившихся в 1843 году в печати (да и на сцене), лучшее - "Монумент", о котором упомянуто выше.
   Указав на все беллетристические произведения, на которые стоило указать, переходим к произведениям более серьезного содержания. В 1843 году вышла истинно дельная, превосходно составленная книга под заглавием "Прогулки русского в Помпеи" г. Левшина. Как все книги ученого, даже учено-литературного содержания, она не имела успеха, какого заслуживала по своему изложению и в высшей степени любопытному содержанию, и замечена только немногими. Появилось "Описание турецкой войны в царствование императора Александра с 1806 по 1812 года", которое должно причислить к капитальным произведениям литературы и за которое мы обязаны благодарить того же, кто уже свершил со славою несколько обширных исторических трудов, - генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского. В прошедшем же году вышли: третий том компактного издания "Истории государства Российского" Карамзина; две небольшие, но очень занимательные книжки под заглавием "Стран-ствователь по суше и по морям"; "Описание Бухарского ханства" г. Ханыкова, дельное и любопытное по содержанию, но очень дурно и сбивчиво изложенное; пятнадцатый том второго (сокращенного) издания Голикова "Деяний Петра Великого". Вот все явления более или менее замечательные учено-беллетристического содержания, если пропустить две знаменитые "Истории Петра Великого" - историю г. Ламбина, в прошлом году оконченную, и историю г. Полевого, в прошлом году вышедшую в свет. Но о них нельзя не сказать по нескольку слов.
   На Руси с давнего времени существует особенный род литературы, который можно обозначить тремя словами: переделывать, заимствовать, переписывать, и особенная школа живописи, которая называется суздальскою и, подобно фламандской, имеет совершенно оригинальный характер. Гг. Ламбин и Эльснер, как видно, большие охотники до всего оригинального, решились прибегнуть к этому роду литературы и к этой школе живописи, и вот что из этого вышло: время от времени начали появляться тощенькие тетрадки с выписками из "Деяний Петра Великого" Голикова и с картинками, которые, появляясь в публику, вопреки однажды принятому суздальскою школою обыкновению, не на лубочной, а на довольно серой и шероховатой бумаге, совсем не производили того эффекта, который могли бы производить (так часто портрет, нарисованный на слоновой кости или стекле, теряет всю свою выразительность, будучи переведен на бумагу). Все тотчас заметили, что картинки плохи, а текст еще хуже, и с изумлением спрашивали: почему гг. Ламбин и Эльснер называют свою компиляцию "в_е_л_и_к_о_л_е_п_н_ы_м и_з_д_а_н_и_е_м", когда в ней нет ничего великолепного, кроме пустых фраз, да и те не до такой степени смелы и оригинальны, чтоб заслуживали столь громкое название?.. Вместо ответа являлся новый выпуск компиляции с тою же громкою фразою. Эта фраза повторялась на каждой тетрадке, и наконец все до того привыкли к ней, что если случалось где услышать заглавие "Истории Петра Великого", то уже непре­менно приходило на мысль "великолепное издание". Вопрос, однако ж, остался нерешенным...
   Другая "История Петра Великого" принадлежит г. Полевому. Она вышла без политипажей, но, как носились слухи, была писана для политипажей. Перепечатайте книгу с политипажами без политипажей - что из нее выйдет? Г. Полевой, как известно, писал и пишет много, но его драмы, комедии, повести, критики, юмористические были и небылицы, истории - словом, все сочинения, в последнее время написанные, до такой степени плохи, что даже самые жаркие поклонники его отступились от чтения их и нисколько не сердятся на критику, которая совсем перестала хвалить этого сочинителя. В приговорах о последних произведениях г. Полевого решительно все журналы сходятся, кроме одной газеты, которая то хвалит г. Полевого, то не хвалит, смотря по обстоятельствам, и в которой с некоторого времени так называемая "критика" сочиняется г. Z. Z. Не говоря уже об "Отеч<ественных> зап<исках>" и "Библ<иотеке> для чтения", московском сборнике "Москвитянине", даже "Современник", самый скромный русский журнал, так много похожий на журнальцы доброго старого времени и по объему, и по физиономии, и по уклончивости в суждениях, журналец, даже о самых мелких явлениях копеечной литературы отзывающийся без улыбки, - даже "Современник" с некоторого времени разгорячается и при выходе новых сочинений г. Полевого высказывает о них печальную правду резко и остроумно. Вот суждение "Современника" об "Истории Петра Великого" г. Полевого. Выписывая его, мы, между прочим, хотим показать, что "Современнику" стоит только нарушить свое величественное молчание, чтоб заговорить дельно:
   
   "Знакомые с первым историческим сочинением г. Полевого, которое называется "История русского народа" и которое столько лет, к удивлению подписчиков, не подвигается вперед, оттесняемое побочными изданиями автора, конечно, заметили отличительные черты исторических произведений сего писателя. Он не берется за предмет, который требует изыскания и разработки материалов, предпочитая одно распространение или сокращение готового уже произведения. Таи, труд Карамзина послужил для него возделанным полем, по которому он прогуливался, декламируя фразы и заимствуя их то из журнальных статей, то из диссертаций, сочиняемых для получения какой-нибудь ученой степени. Следствием такой методы при составлении учено-литературных книг бывает, как известно, эта непропорциональность частей, пестрота текста и совершенное отсутствие органической жизни в целом. Для доставления наружной самобытности своему произведению, которое часто ничего не содержит, кроме возражений на другое, известное всем сочинение или перемещения частей его в новом виде, г. Полевой с большою расточительностью вносит в него так называемые высшие взгляды. {О высших его взглядах достопамятная статья помещена была бароном Дельвигом в "Литературной газете", которую поэт наш издавал в 1830 и 1831 годах. См. "Лит<ературную> газ<ету>", т. III, стран. 197, 198, 229 и 230. Примечание редакции "Современника".} Это не что иное, как общие места, высокопарно выраженные, но ничего не стоящие и пригодные на всякую тему. Их много и в изданной "Истории Петра Великого". Они без малейшей перемены (разумеется, кроме собственных имен) пошли бы у г. Полевого в дело, если бы ему вздумалось напечатать историю Александра Великого, Юлия Цезаря, Карла XII и проч., и проч. Но истинной истории здесь нет, да и быть не могло. Она требует от автора собственного его глубокомыслия, проницательности государственного человека, гениальных соображений, создания великой, живой и полной картины того общего движения и устройства, которое так естественно проистекло из деятельности Петра Великого и которое способен чувствовать один великий писатель. Для г. Полевого единственным руководителем был Голиков. Без всякого внутреннего сцепления он берет из него и повторяет анекдоты, как будто из этой перепечатки может образоваться сама собою история. Так мы до сих пор изучаем всех наших великих людей: Суворова, Державина, Петра I, Ломоносова и др. Кроме анекдотов, есть сухая выписка годов, когда, и учреждений, какие последовали при Петре Великом. Но это опять не история, а сухая летопись. Нет: вставьте эти части в одну общую картину внутреннего устройства России, ее преобразованного существования, ее внезапного могущества! Для новости (слабая сторона нашего автора) г. Полевой усиливается помрачить славу Шереметева, подобно тому как это же он делает и с Румянцевым. Но что значат эти суетные усилия перед признательностию самого Петра I, его современников и потомства? Карла XII иначе не называет наш историк, как безрассудным, а этот безрассудный целые девять лет приводил в трепет Европу и по воинским доблестям своим никому не уступает из первых героев в истории. Недостаточное изучение предметов и поспешность, с которыми сочинитель действовал на избранном поприще, вовлекли его во множество ошибок, даже там, где требовалась только более спокойная компиляция. Вот примеры: на 272 стран. III ч. г. Полевой говорит: "Петр называл Финляндию маткой Швеции, из которой она (по смыслу выходит: Финляндия из Швеции) довольствуется мукой, скотом и даже дровами". Можно ли историку так выражаться и влагать в уста героя бессмыслицу? Петр называл Финляндию кормилицыной грудью в отношении к Швеции, потому что Финляндия действительно питала Швецию. На 141 стран. III ч., по словам автора: "Петр повелел сенату как можно исправнее собирать деньги, понеже она суть а_р_т_и_л_л_е_р_и_я воины". Петр назвал деньги артериею, а не артиллерией). На 252 стран. II ч. сказано: "По случаю возмущения Булавина Петр отправил на Дон князя Василия Долгорукого и отпустил с ним юного царевича Алексея" Царевич в это время оставлен был в Москве, председательствуя в главном правительственном совете. На 28 стран. II ч. говорится, что "под Нарвою русских было 45 т<ысяч>"; а за десять страниц перед сим сказано - "40 т<ысяч>". На 18 стран. II ч. повествуется, что в "1700 г., при осаде Нарвы, князь Я. Ф. Долгорукой был облечен правами главнокомандующего". В то время, как известно, генерал-фельдмаршалом был Головин, а Долгорукой был генерал-кригс-комиссаром. По отъезде государя главное начальство вверено герцогу ф<он> Крою. На 29 стран. I ч. автор говорит: "По Бахчисарайскому договору (1681 в генваре) положено, что Заднепровская область до польских и турецких границ останется незаселенного и никому не принадлежащею. Малороссия, таким образом, была укреплена за Россиею со стороны турков". Но малороссийские земли по правую сторону Днепра (вся Подолия, значительная часть Киевской области) не вошли в состав России. На 30 стр. I ч. сказано, что "Киев утвержден за Россиею при Феодоре Алексеевиче", а это было в 1686 году, в правление царевны Софии, по Московскому договору. Не обременяя читателей дальнейшими указаниями на ошибки подобного рода, мы предоставляем судить каждому, можно ли теперь сказать нам, что у нас есть история Петра Великого? ("Соврем<енник>", 1843, No 7, стр. 97-101)".
   
   Когда писателя порицают и хвалят, тогда ему можно еще как-нибудь утешать себя, но когда голос разномыслящих людей сольется в одно неумолкающее эхо беспощадного порицания, смело поддерживаемое даже людьми и журналами, имеющими обычай опаздывать мнениями, тогда... воля ваша, незавидно быть на месте такого писателя...
   В 1843 году вышел перевод "Древней истории" Беккера в 3-х томах, составляющей первое отделение "Всемирной истории", которую предприняли издать гг. Ольхин и Греч. Мы хотели было определить вкратце характер и цель "Всемирной истории" и поблагодарить г. Греча за истинно полезную книгу, которую он вознамерился подарить русской литературе, но объявление, разосланное книгопродавцем Ольхиным, и в том, и в другом предупредило нас. "2? ней (говорит объявление) строго соблюдены правила нравственности и приличия: порок получает заслуженную кару - порицание; добродетель, честь, любовь к отечеству находят достойную цену и уважение. Имя литератора (продолжает объявление), трудившегося над переводом этого полезного сочинения, Н. И. Греча, есть достаточное ручательство в достоинстве оного: всё, что выходит из-под пера этого опытного и талантливого писателя, носит на себе печать ясности, плавности, правильности слога - первые качества всякого классического сочинения..." Согласитесь, так много сказано, что самый ревностный почитатель достоинств г. Греча не нашелся бы что-нибудь прибавить!..
   Из учено-беллетристических сочинений и переводов, помещенных в журналах, замечательнейшие: "Дневник камер-юнкера Берхгольца", "Гете и графиня Штольберг", "Философия анатомии" А. Галахова, "Двор королей английских", "Книгопечатание", "Иосиф II, император германский", "Дилетантизм в науке", "Буддизм е науке", "По поводу одной драмы" (в "Отечественных> записках"); "Плен англичан в Афганистане", "Записки о Северной Америке" Диккенса, "Томас Бекет", "Пневматические железные дороги" (в "Библ<иотеке> для чтения"); "Лудовик XIV, исторические очерки" М. Куторги (в "Современнике"); "О законах благоустройства и благочиния, или Что такое полиция?" (в "Москвитянине").
   Из переводов, вышедших отдельно, особенно замечательны первый и второй выпуски издаваемого г. Тимковским "Испанского театра" (в первом комедия "Жизнь есть сон", во втором - "Саламейский алькад"); тринадцатый выпуск издаваемого г. Кетчером "Шекспира", заключающий в себе превосходную пьесу "Усмиренная упрямица"; прозаический перевод Дантова "Ада" г. Фан-Дима. В журналах кроме переводных статей, выше указанных, явились еще следующие достойные упоминовения. В "Отечеств<енных> записках": "Эме Вер", роман, приписываемый Вальтеру Скотту, но, вероятно, написанный каким-нибудь французом, что, впрочем, не мешает роману быть весьма занимательным; в нем действительно нередко попадаются сцены, более или менее приближающиеся к вальтерскоттовским, и вообще в авторе "Эме Вера" видно много таланта. "Андре", роман Жоржа Занда, помещенный также в "Отечественных записках", один стоит всех беллетристических произведений, переведенных в 1843 году на русский язык. В "Библиотеке для чт<ения>" лучшие переводы и переделки: "Лавка древностей" Диккенса; "Умницы" мистрисс Троллоп и Барона Брамбеуса; "Последний из баронов" Бульвера; "Собака на сене", комедия Лопе де Беги, переведенная г. Тимковским. Хороша была бы повесть "Красный драгун", но она явно испорчена неловкостью переводчика, не умевшего сократить ее, как следует, и выкинувшего или ослабившего лучшие сцены...
   В "Репертуаре и пантеоне" почти целый год тянулся роман Эжена Сю "Парижские тайны", о котором и теперь еще не замолкли толки и споры. Там же были напечатаны — перевод шекспировской трагедии "Троил и Крессида" и рассказ Жоржа Занда "Муни Робен", который был уже напечатан, и в гораздо лучшем переводе в "Литературной газете" 1840 года...
   Счастье наше, что мы взялись говорить только о литературных явлениях 1843 года сколько-нибудь замечательных. Не оговорись мы... Боже всемогущий! О чем только не пришлось бы нам говорить! Страшно подумать! Весь хлам литературы, все удивительные романы, повести, сказки, трагедии, водевили, очерки - и "Любовник в бочке", и "Пан Ягожинский", и "Демон стихотворства", и "Князь Курбский", и "Увраж" г. Скосырева, и "Аристократка", и "Чудо поганое", и многое множество подобных чудес, порожденных спекуляциею, бездарностию, самоослеплением и бог знает чем еще, - всё это обрушилось бы на нашу голову! И не сносить бы нам бедной головы, и пали бы мы под тяжестию труда не по силам! Где же, в самом деле, взять сил и терпения, чтоб обо всем упомянуть, всё рассмотреть, рассортировать?.. Боже мой! Как подумаешь, чтоб раскрыть красоты одного какого-нибудь "Князя Курбского", соч. Б. Ф(Ѳ)едорова, нужно, по крайней мере, исписать сотню страниц, - а мало ли явилось таких романов?.. Хорошо, что мы оговорились вначале...
   Не богат был истекший год истинно замечательными произведениями, но, вглядевшись в дело попристальнее, всякий заметит с радостью, что такая бедность не порок, а скорее заслуга. Не богат! А кто же не велит нам восхищаться очерками лицевой стороны и изнанки человечества и в то же время будто бы русскими нравами? Кто не велит нам приходить в восторг от исторических и драматических произведений, вроде "Суворова" и "Ломоносова"? Зачем, наконец, красноречиво умалчиваем мы и о романах, каковы "Князь Курбский", "Аристократка" и пр., и пр.? Ведь обо всех подобных диковинках не более пятнадцати лет назад кричали бы и спорили горячо и серьезно, и каждую из них в конце года какой-нибудь библиограф-летописец, хоть, например, г. Орест Сомов, причислил бы к замечательным произведениям русской литературы и с умилением назвал бы год, в который они явились, благополучнейшим. Очевидно, что мы вышли уже из состояния детства, которое судит легкомысленно и опрометчиво, видит "блестящие надежды" там, где и признака их не бывало, и думает, что предосудительное хвастовство небывалыми достоинствами лучше благородного сознания бедности... Теперь у нас меньше замечательных произведений, но зато все они действительно замечательны, и мы смотрим на литературу как взрослые, а не как дети. Вот в чем главный успех русской литературы!..
   И этим успехом, смело можем сказать, мы преимущественно обязаны критике, - не той критике, в глазах которой сигары и драмы, романы и голландские сельди, поэмы и устрицы имеют совершенно одинаковую важность, судятся совершенно с одной точки зрения; не той критике, которая пыхтит на каждую дельную книгу, лишь бы читатель признал ее умницею; наконец, и не той, которая, по выражению г-жи Курдюковой,
   
   Судит как-то несчастливо
   И долгонько... -
   
   но той, о заслугах которой нам как-то неловко распространяться, но которую, к счастию, оценила уже просвещенная публика. Давно ли, подумаешь, литература наша напоминала собою деревянный дом Крылова, в который
   
   Хозяева еще не вобрались,
   А уж сверчки и мыши развелись...
   
   В то время как молодая, только что сформировавшаяся русская публика с благородною, великодушною готовностию хваталась за всё печатное, ловкие производители, помышлявшие об одних личных выгодах, на каждом шагу расставляли ей сети, и кроткая, добродушная, доверчивая публика то и дело в них запутывалась. Вкус ее не развивался, и с каждым днем увеличивалось влияние литературных производителей; и возмечтали они в горделивом ослеплении, что их слово в литературе - закон, и мечтание их в самом деле начинало походить на правду... Но явились новые деятели, - в дом, оставленный на произвол мышей, вступили настоящие хозяева, и где мыши?
   Кошка переловила половину мышей и теперь трудится над остальными. Как счастлива критика, которая с полным сознанием может сказать себе и другим, что она в продолжение нескольких лет добросовестно исполняла и чувствует в себе силу исполнять роль подобной истребительницы мышей в литературе!..
   
   

    1844
   

    Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа русского. Первый пяток. С.-Петербург, 1844. В типографии Жернакова. В 16-ю д. л. 169 стр.
   
   При настоящей бедности у нас в книгах для народного чтения писать такие книги - дело очень похвальное. Но писать их, равно как и всякие другие книги, бывают два побуждения: а) желание общей пользы, б) спекуляция, желание пользы личной. Нам дела нет разбирать, которое побуждение было причиною появления в свет "Воскресных посиделок", но наше дело сказать, что эта книга едва ли что-нибудь прибавляет к нашей народной литературе, кроме пяти печатных листов сероватой бумаги. Составлена она очень неловко, по-видимому с незнанием дела и непониманием потребностей русского человека. Мы беремся доказать это фактически, выписками. Вот, например, первая глава, где сочинитель рассказывает русским мужикам то, что они знают гораздо лучше его, именно - что такое посиделки:
   
   "Посиделки - обычное дело в наших селах и деревнях. Та и настоящая хозяйка, которая созывает часто молодежь на посиделки. Тут соберется душ двадцать пять или тридцать в одну светлицу и засядут, кто где и кто как: кому удалось на лавку сесть, сядет на лавку, кому не удалось на лавку, взлезет на окно, а другие так вповалочку по полу. Самые почетные гости на печку вскарабкаются. Середи избы горит и трещит лучина, от которой искры скачут вправо и влево. Девки и молодицы песни поют так громко, что можно слышать далече, и будто работают: перед каждой кудель льна и веретено. Но сами посудите, какая уж тут работа, когда с девками и молодицами сидят веселые парни и молодцы, а порой и бородатые мужики, которые, побывав у "Ивана под елкой", хохочут громче других. Рассказам, сказкам, присказкам нет конца. Разговор ведется о разных пустяках, а порой и о таких вещах, что стыдно и гадко слышать разумному и доброму человеку. Вдруг старая баба примется старую сказку рассказывать про Бову Королевича, про Сивку-Бурку, вешнюю каурку, про Ивашку Белую рубашку, про домовых, про леших да про оборотней. Баба всё рассказывает, сидя на печке; девки ни гугу, петь перестали, а только исподтишка похихикивают. Пока баба старая рассказывает старую сказку, запахло горелым. Уж не пожар ли, полно? Нет, а только загорелась длинная борода пьяного мужика, который спьяна наткнулся на горящую лучину и запалил себе бороду козлиную Завопил мужик: и стыдно ему, и досадно, и бороды-то длинной жаль А девки и парни в хохот! Потушили, однако, как-то пожар на бороде мужика, вылив на него полведра студеной воды. Встал мужик с полбородой и хочет идти из избы вон, и умно: коли сдурил, что пришел женатый мужик на посиделку, позабыв свой закон, так лучше с полбородой, чем без бороды, подобру-поздорову уйти. Да нелегкое дернуло старуху, что сказки рассказывала, над ним посмеяться, а уж как старуха засмеялась, так и все рады случаю глотку разинуть. И ну девки хохотать, а с ними и парни и бабы, потому что на окне стоит к_о_с_у_ш_к_а, к которой не раз прикладывались все без изъятия, и от этого у всех ум зашел за разум. Это взорвало мужика, он и схватил старуху за шлык да ну ее трясти, а та закричала благим матом. За ведьму все вступились и к мужику приступили. Вот и пошла рукопашная: крик, шум, хоть святых выноси. Один парень лучину погасил. Темно, как в волчьей яме. Наконец кто-то сжалился и принес огня. Мужика меж тем избили на чем свет стоит и вытолкали на улицу. Все опять собрались, опять долго хохотали, а напряли много ли? Да почти ничего. Зато на другой день - как одни молотили, другие лен белили, хлебы сажали да капусту рубили, сколько, сколько было россказней о вчерашней посиделке, а от этого хлеб обмолотили из рук вон дурно и караваев немало посожгли. Оно так и быть должно".
   
   Как всё это неловко, натянуто, некстати! И, кроме того, здесь есть даже нелепость. Обратите внимание на фразу, напечатанную в нашей выписке курсивом. Спросите у знающих людей, что значит "косушка", и они вам скажут, что косушка - четвертая доля штофа, обыкновенная порция русского человека, от которой он не бывает не только пьян, но даже и навеселе. А у сочинителя перепились косушкою и бабы, и девки, и парни! Это, конечно, промах неважный, но очень невыгодный для сочинителя: бородатые читатели (если только они у него будут) никак не простят ему такой ужасной обиды, доказывающей грубое незнание их натуры, и, дочитав книжку до этого места, дальше читать не будут.
   Не хотите ли знать, как толкует сочинитель пользу просвещения и извиняет случайный вред (это в особенности было нужно), который производит оно, привитое к людям испорченным? Читайте:
   
   "Подлинно, кто чем больше знает доброго и хорошего, тот тем не только умнее, но и добрее, честнее и полезнее. Человек, который ничего не знает, пи к чему и не полезен. Это словно недошитый сапог: радеть его на ногу нельзя, выставить напоказ также не годится, сбыть и слепому покупщику не удастся. Должно стараться ум свой просвещать, а для просвещения ума надобно знать грамоту, письмо, счет: без этого ничего толково узнать, запомнить и рассчитать нельзя. Подлинно уж, что:
   

    Ученье свет, а неученье тьма!
   
   Только знайте, добрые люди, что есть и ученье и просвещенье всякое. Иной просветит ум всяким знанием, а сердчишко у него гадкое, злое, подлое. Вот он на зло и знание-то свое направляет. Умея читать, читает книги, для него непонятные, толкует их по-своему, и выходит ералаш. Умея писать, пишет самые вредоносные ябеды и клеветы, забывая, что где рука, там и голова. Выучась считать, всячески старается обсчитывать в расчетах. Такие люди кончают на площади под кнутом палача, в сибирских рудниках или в арестантских ротах. Но разве грамота и счет этому причиною? Нет, тут причина в том, что люди эти мало помышляют о часе страшного суда, не читали закона божия, не посещают охотно храмов божиих, ведут жизнь нечистую, распутную, неугодную богу, святым его угодникам. Таким людям, конечно, ученье вредно, и к ним можно применить слова Спасителя: "Не мечите бисера перед свиньями, да не попрут его ногами"".
   
   Но всего интереснее, что в "Посиделках" попадаются и стихи. Все они вложены в уста бессрочноотпускного Штыкова. Вот о картофеле:
   
   Картофель - харч благословенный,
   Во время скудости для всех бесценный.
   И хлебом кто нуждается,
   Картофелем нередко пропитается.
   
   Картошки и вкусны, и сытны, и сладки,
   Поганства в них нет, и лишь гадки
   Те люди, которые мнят,
   Что богом картофель проклят.
   
   Для чего ж эти стихи мужикам? Скажут: "Для того чтоб защитить картофель и научить мужиков писать такие же стихи?.." Избави бог! избави бог!.. У нас уж и так много стихотворцев... Да и что выиграют мужики, научившись писать такие стихи?.. Что выиграет свет? Довольно, что их пишут и составители плохих книжонок... Впрочем, главная цель стихов - защитить картофель. Это доказывается и припискою, следующею за стихами: "А уж точно, чего не выдумывано о бедном картофеле! Одни его называли чертовым яблоком, другие - грешным плодом, третьи уверяли, что коли будешь есть картошку, так дети не родятся, а всё пойдут кутята. Чего, подумаешь, не выдумает глупость и упрямство!"
   Так-то толкует сочинитель русскому человеку, что полезно, что вредно. Расхвалил картофель, разбранил людей, зараженных предрассудком против картофеля, - и делу конец! Метода хороша и легчайшая. Сочинитель постоянно ее держится, и оттого книга его состоит вся попеременно из похвал и охуждений. Хорошее он хвалит, дурное - бранит, бранит с особенным жаром, как человек, убежденный, что чем сильнее будет порицание дурного, тем скорее мужики от дурного отвыкнут; иногда даже изобретает совершенно новые бранные речи, не говоря уже о том, что повторяет все старые. Если сочинитель и при последующих книжках "Воскресных посиделок" будет держаться той же системы, то из этого издания со временем составится довольно полный лексикон похвал и порицаний.
   Но вот еще стихи, которых нельзя не привесть. Прочтите и судите:
   
   Нечистота в избе, нечистота в пекарне,
   Смердит, воняет, как в хлеву или свинарне;
   И можно ль есть тогда приятно щи и хлеб,
   Коль нет столовых, где в опрятности потреб?
   Неряхам стыд, позор! Так берегитесь, женки,
   Чтоб не дал вам за то хозяин ваш погонки.
   Опрятность в хижинах - здоровию помога,
   Вонь, сырость, дым и чад ко смерти есть дорога;
   В жилищах чистоту блюдите вы, селяне, -
   Вить не чуваши вы, но русские крестьяне.
   Феклист живет умно; он вам пример дает
   Для продолжения множайших в жизни лет.
   
   Таковы "Воскресные посиделки". Нельзя не похвалить цели; но исполнение самое жалкое. Впрочем, есть еще время поправиться: это только первая книжка, а всех, говорят, будет десять. Или должно позаботиться, чтоб остальные девять были лучше, или незачем их и выпускать в свет.
   

    Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа русского. Второй пяток. С.-Петербург, 1844. В 16-ю д. л. 160 стр.
   
   Чтоб короче познакомить читателей с повестями, которые издаются для доброго народа русского, мы расскажем одну из них, стараясь придерживаться выражений сочинителя.
   Степанида была красавица, каких со свечой поискать не только в уездном городе, но и в губернском. Мать за ней приглядывает строго, "но только когда случалось, что проезжие бары станут, бывало, подлипать к Стенюшке, ей тогда всё казалось, что который-нибудь из этих бар на дочке ее женится и ее Стеня будет важною барыней". "Экая, подумаешь, глупость старухе в голову взбрела". Подле Сидоровнина дома была станция, и оттого все проезжие, особенно молодые, останавливались у Сидоровны или заходили к ней чайку напиться, а чаек-то всегда готовила сама красавица Стенюшка.
   Вот раз как-то и случилось проезжать молодому человеку. У этого барина сломалась коляска. Три дня коляску чинили, а молодой человек в это время так влюбил в себя Стенюшку, что глупенькая решилась с ним бежать. (<Она надеялась удивить старуху-мать, когда на другой день должна была, как шалун обещал, приехать к старухе в княжеской карете. Эки, право, глупости вертят головы! А то забывают, что всяк сверчок знай свой шесток; на высокие хоромы не мечись; будь доволен тем, что тебе дано; выше головы не плюй; вздулся иной, что пузырь водяной, а лопнул и стал ничего; в благополучии человек сам себя забывает; девица ищи себе мужа для века и замуж иди, рассмотри человека; гордым бог противится, а смиренным дает благодать".
   Все эти поучения невольно заставляют страшиться за участь Степаниды, и действительно, несчастная девушка брошена была в трактире и попалась в руки "мерзкой" старухе. "Негодная тварь <...> показала Степаниде преогромную плеть, говоря, что коли она не уймется плакать, то узнает силу этих ремней, и шутя ударила ее слегка по спине так больно, что у <...> красавицы искры словно из глаз показались".
   "Тогда старая ведьма стала молодую девушку наряжать в разные тонкие и красивые шелковые платья, убрала ей волосы, завила их в кудри, прикрепила гребенками черепаховыми, на шею надела ожерелье из поддельного жемчуга, в серьги вдела подвески, сделанные из стеклышек, горевших словно алмазы, а щеки нарумянила румянами китайскими. Одев так Степаниду, старая ведьма велела ей сидеть у окна и манить прохожих, а сама стоит поодаль, и коли Степанида мало смотрит на улицу, то она пощелкивает своим длинным кнутом в три хвоста ременных".
   Пришел молодой "купец", сначала, как водится, "удивился" красоте ее, а потом, узнав, что "она в этом <...> доме" только "с сегодняшнего дня" (т. е. с 11-го мая 1844), расспросил ее о всей ее жизни. А затем задумал свою думу. Как задумал, так и сделал. Не желая, чтоб другие подобно ему ходили удивляться красоте Степаниды, "мещанин" (с этого места рассказа молодой "купец" превращается в "мещанина") выкунил бедную девушку, решился на ней жениться и женился точно. Этот великодушный мещанин был приказчик богатого купца Добрынина. "И уж подлинно (,) собаке по шерсти кличка дана: трудно было найти человека добрее и честнее этого Добрынина". "Самую большую радость его составляла дочь", которая около того времени родила. Степанида же подарила мужа по приезде в Москву сынком. Этот ребенок, "к счастию", недолго пожил и оставил мать свою с молоком в груди; ей советовали взять какого-нибудь "младенчика", чтоб сосал молоко; она пошла в кормилицы к внуку Добрынина, и "вскоре после этого (даже, может быть, и от этого) сделалась в Москве холера". Дочь и зять хозяйские умерли от этой страшной болезни. Муж Степаниды заболел "также и также умер". Степанида, внук Добрынина и Добрынин остались живы. Но вот и у Добрынина "сделалась" холера проклятая. Тогда Степанида стала ходить не только за внуком, но и за дедушкой. Добрынин выздоровел и, узнав о ее попечении, сказал: "Правда, что старому человеку на молодице глупо жениться, но мне нечем отплатить Степаниде, как только женитьбою на ней. Решено, она будет купчихой Добрыниной". Так сказал купец Добрынин и сделал мещанку Степаниду купчихой Добрыниной, с одним только условием, чтоб она всегда ходила в одежде кормилицы. Степанида без отговорок согласилась на столь умеренное ограничение свободы своей, и, по прошествии некоторого времени, родился у них "ребеночек". "Когда малютка укреп и подрос, то Добрынин снарядил жену свою в дорогу и отправил к Сидоровне". Сидоровна простила дочь, достигшую так счастливо богатства и купеческого почетного звания, и стала нянчить ее детей. Они живут все вместе, и с ними живет еще Наташа, которая прежде жила из милости у старухи Сидоровны. "Степанида за Наташей смотрит в оба, часто рассказывает ей про свои несчастия и всегда увещевает вести себя как можно честнее и никак не затевать замужества с богачами да с важными господами, которые мастера молодой девке голову вскружить. Раз как-то Наташа ей на это сказала: Впрочем, Степанида Ивановна, вам вить это к счастию послужило!". "Это правда, - сказала Степанида, - но мой пример не всем может даться"".
   Вот вам и всё тут; следуют еще два или три наставительные выводы, которые так же ловки и так же кстати, и4 затем повести конец. Предоставляем читателям решить, какую пользу может извлечь добрый русский народ из подобных рассказов, если б он имел их даже тысячи? Скажут: в "Воскресных посиделках" не одни только повести... Правда, в "Воскресных посиделках" есть еще стихи и есть статьи в прозе, заглавия которых сулят бездну полезных хозяйственных советов и наставлений. Но дело большею частию и оканчивается одним посулом; если же сочинитель попытается в самом деле выполнить то, что сулит в заглавии, то уж непременно на каждое дельное сведение доброму русскому народу придется почерпнуть десяток совершенно ложных. Чтоб убедиться в этом, довольно прочесть во второй книжке "Воскресных посиделок" статью "О том, какие есть металлы на земле", преисполненную промахов непростительных. Что касается до стихов, то мы о них ничего не скажем: у всякого свои понятия о способах к исправлению нравов и распространению просвещения. Г. Бурнашеву, который редактирует "Воскресные посиделки", кажется, что для этого нужно только воспевать картофель, и он выполняет это в каждом пятке "Воскресных посиделок" с аккуратностию, делающею честь его филантропии. Вот как воспевается картофель во втором выпуске:
   
   Картофели здоровы, вкусны
   И в пище никому не гнусны,
   Всех лучше белые пригодны для людей,
   А красными корми коров или свиней.
   
   Коротко и ясно. Впрочем, кажется, о картофеле уж довольно; не пора ли воспевать, например, репу? Или в старой, изданной чуть ли еще не в прошедшем столетии книжице "Деревенское зеркало", из которой заимствуются стихи в "Посиделки" (это факт), про репу стихов не имеется?.. В таком случае очень жаль; "автору "Посиделок"" (как назван г. Бурнашев в 96 No "Северной пчелы") придется самому приняться за стихи, а у него и так дела много. Он пишет в "Посиделки" всю прозу. Это также факт.
   

    Булочная, или Петербургский немец. Водевиль в одном действии. Сочинение П. Каратыгина. Издание второе. Санкт-Петербург. В типографии императорской Академии наук. 1844. В 16-ю д. л. 93 стр.
   
   "Булочная" решительно лучший русский водевиль из всех, какие мы знаем. Г. Каратыгин, не в гнев будь сказано остальным нашим водевилистам, издавна отличался от прочих своих собратий разборчивостью вкуса, осмотрительностью в выборе сюжетов и наблюдательностью; но никогда эта наблюдательность не проявлялась в такой степени, как в "Булочной". Петербургский немец, одно из интереснейших лиц в огромной и разнородной массе петербургского народонаселения, в водевиле г. Каратыгина схвачен живьем. Язык, которым говорит почтенный Иван Иванович Клейстер, - это язык целой трети петербургского народонаселения, язык ни русский, ни нерусский, - русский язык на немецкий манер. Уловить отличительные черты этого языка была задача нелегкая, и г. Каратыгин разрешил ее очень удачно. Когда бы такие пьесы являлись почаще на театре! За каждый такой водевиль можно бы отдать целую дюжину пятиактных "драматических представлений" наших известных драматургов, и русская сцена была бы еще в выигрыше! Водевиль "Булочная" вышел уже вторым изданием.
   

    Опыт Терминологического словаря сельского хозяйства, фабричности, промыслов и быта народного. Составил Владимир Бурнашев, член императорского Вольного экономического общества. Два тома. Санкт-Петербург. В типографии Жернакова. 1843-1844. В 8-ю д. л. XII, 487 и 415 стр.
   
   В словаре такого рода давно чувствовалась потребность, и потому нет ничего удивительного, что намерение г. Бурнашева приняться за составление такого словаря нашло себе одобрение во многих наших журналах. Но когда появилась вторая часть "Терминологического словаря", большая часть тех же самых журналов с душевным прискорбием известила публику, что словарь из рук вон плох и нисколько не оправдывает надежд, им возбужденных. Во всех этих отзывах проглядывало горькое чувство обманутой надежды, и, как мне кажется, оно-то и было причиною той резкости и беспощадной искренности, с какою была высказана г. Бурнашеву неприятная правда...
   Я, с своей стороны думаю, не нужно только было надеяться, что словарь будет хорош, чтоб не огорчиться и не огорчить г. Бурнашева резким отзывом, что словарь вышел плох. А кто же велел надеяться? Журналам нашим не понравилось, что в словаре г. Бурнашева всё неясно, неопределенно, исполнено несообразностей; что на одно слово, объясненное сносно, приходится более ста, объясненных неполно, неточно или вовсе неправильно; но кто же этому виноват? Уж конечно, не г. Бурнашев: он сделал, что мог.
   Вздумали утверждать, что не стоило составлять словаря для таких определений, как, например, следующие:
   
   "Осот. Трава, род молочая, но только при выдергивании колет тело.
   Ежа. Трава.
   Жабник, или пятипалочник. Растение.
   Желтяница. Трава однолетняя.
   Папоротник. Растение,
   Пижма. Трава".
   
   Но разве г. Бурнашев обещал, что будут определения более дельные?
   Напали на г. Бурнашева, что он не знает химии, минералогии, сельского хозяйства; но разве что-нибудь ручалось, что в словаре обнаружатся плоды всех этих знаний? Г. Бурнашев приступал к составлению своего словаря с тем, что знал, а не с тем, что должен был знать.
   Повторяю, только излишние надежды могли породить слишком большие требования, за <не>исполнение которых подвергли осуждению словарь г. Бурнашева. Но зачем же было надеяться? Понятно, что г. Бурнашеву, который сам не ожидал от себя ничего более того, что мог или хотел сделать, осуждения тех журналов должны были показаться странными и даже недобросовестными. Наконец, напали на словарь, или на составителя его, за ударения, которые поставлены всюду наизнанку. Напрасно; тут, должно быть, недоразумение, которое надо устранить. Один добрый человек, перелистывая словарь этот, высказал вот какое мнение: "Вероятно, составитель принял за правило ставить ударение над тою гласною, на которой не должно делать ударения; и как черта эта есть знак условный, то попенять можно составителю за то разве только, что он не оговорил нигде этой полюбовной сделки". Но я, с своей стороны, думаю, что и тот добрый человек ошибался, как большая часть добрых людей; вы найдете в словаре несколько таких слов, хотя, конечно, весьма немного, где ударение поставлено на своем месте. Что же это значит? Может быть, что вся тайна заключается вот в чем: г. Бурнашев по скромности выдает себя только за составителя словаря, как видно из заглавия, тогда как он есть неоспоримо сочинитель его. Сочинителю во всем дана полная свобода: он может устроить всё так, как ему это угодно, как он считает лучшим, более приличным и полезным. Ну а если затем сочинитель считает, что гораздо превосходнее говорить обора, овсяница, околица, чем обора, овсяница и околица, то как же вы с ним хотите спорить? Я, с своей стороны, посоветовал бы ему предпочесть третий способ произношения и писать: обора, овсяница, околица; но настаивать не смею: у меня у самого ухо не слишком музыкальное и, может быть, я этим не угодил бы на всякого. В таком случае я бы готов предложить вот что: нельзя ли нам ставить, для разнообразия, ударения на согласные буквы, как делают, например, англичане? Кажется, это было бы хорошо. В словаре для молодого даровитого мечтателя и так уже немного разгула - дайте ему хоть этим распорядиться по воле! Не убивайте всякое самобытное дарование в зародыше и в почке - дайте ему развиться: почему знать, чего не знаешь, - может быть, в этих истинно самобытных ударениях положено начало исполинского преобразования, за которое признательные потомки наши воздвигнут сочинителю огромный памятник из нагроможденных изящным образом превратных ударений! Их теперь наберется в словаре всего только до пяти тысяч, да около пятисот правильных, которые не идут в счет; но почему знать? Оставьте сочинителя в покое, дайте ему волю, - и, может быть, он выпустит за свой век несколько миллионов. Тогда, я полагаю, вам самим будет приятно взглянуть на достойный памятник - хоть на простой курган, положим, который составился оттого, что смели в кучу эти миллионы вновь сочиненных ударений; если притом пересыпать мелочь эту "картошкой", в стишках и в прозе, то, согласитесь сами, такой курган представит приятный вид, и, право, лестно было бы опочить под ним со временем на своих лаврах.
   Какой-то съемщик планов, землемер, что ли, брызнул невзначай тушью на карту, которую очень тщательно отделывал. Почесавшись за ухом, он, однако же, как человек с большим дарованием и способностями, нашелся: отшравировал пятно это пером, по всем чертежным правилам топографических карт, и у него вышла прекрасная и презанимательная гора, довольно крутая, с оврагами, недоступная для смелого пешехода. Каково же было изумление топографа, когда на этом месте и в натуре - как выражался он - за ночь выросла гора с такими же обрывами и оврагами, - словом, как вылитая по образцу? Смелым бог владеет, а судьба ему часто, видимо, покровительствует; горе дано и самое название в честь гениального землемера, и живое урочище это служило ему некоторым образом великолепным памятником, которому позавидовал бы, конечно, всякий. Кто мог это предвидеть? Никто. Всякий готов был осмеять гениального землемера, а землемер вышел прав. Будем надеяться, что то же случится и с нашим сочинителем, у которого, может быть, брызги с пера разлетелись при сильной работе по всему словарю и поневоле обратились после в ударения. Если такой случай мог родить гору, почему же не может он произвести описанный мною курган?
   При первой части "Терминологического словаря" в порядке перепечатаны исполненные похвал и лестных для г. Бурнашева надежд отзывы нескольких наших журналов о труде его, тогда еще только задуманном. Чтение этих отзывов внушило мне вопрос: не напечатает ли г. Бурнашев при втором издании словаря (если оно будет) отзывов, сделанных теми же журналами после того, когда словарь явился в свет?..
   

    Воскресные посиделки. Книжка для доброго народа русского. Третий и четвертый пяток. Санкт-Петербург, 1844.

    В тип. К. Шернакова. В 16-ю д. л. 160 и 170 стр.
   К удивлению многих почтенных людей, желающих пользы "доброму" народу русскому, "Воскресные посиделки" продолжают выходить в свет, хотя не с такою уже страшною быстротою, с какою явились одни за другим первые два их выпуска. Третий и четвертый пятки "Воскресных посиделок" ничуть не лучше и не хуже первого и второго, - не лучше потому, вероятно, что автор не хочет или не имеет возможности сделать их лучше; не хуже опять-таки потому, что им нет возможности быть хуже... По-прежнему автор думает, что писать для народа - значит сплеча, сломя голову рассказывать ему, что ни попадет под перо, заботясь только об одном, чтоб язык рассказа не походил на язык, каким пишут для читателей образованных. Поэтому выражение трясти бабу за шлык" и подобные ему пользуются у со-инителя большим уважением и будут им пользоваться, пока будут выходить "Воскресные посиделки". Четвертая книжка, как первая, и сотая будет, как первая и четвертая. Сочинитель как будто сознался себе внутренно, что сочинения его не могут ни на сколько подвинуть вперед "добрый" народ русский, и потому вовсе не заботится о постепенности, с какою следовало бы переходить в подобном издании от легчайшего к труднейшему, от выражений тривиальных и неловких, но попятных простому народу, им только употребляемых, к выражениям более общеупотребительным. Можно уже сказать теперь утвердительно, что ни плана, ни цели нет в "Воскресных посиделках", что составляются они с решительным небрежением, бог знает для чего, - может быть, для пользы издателей, но уж никак не для пользы "доброго" народа русского. В том же, что они не прекращаются, следовательно, находят читателей, - нет ничего удивительного: много на Руси расходится ежегодно "Английского милорда Георга", "Старика-весельчака, рассказывающего давние московские были", "Совестдрала Большого носа", "Грошовых мертвецов", - отчего ж не расходиться и "Воскресным посиделкам"? Разве они не то же в своем роде, что и все исчисленные нами книги? Велика Русь, и много в ней людей, которые, что ни дай им, всё будут читать, была бы только "книжка" не с белыми страницами, а четко испещренная буквами, из которых "всегда что-нибудь выйдет". Разумеется, кому из добрых русских людей знакомо "Сельское чтение" (а оно, по счастию, знакомо многим), тот уж не станет читать "Воскресных посиделок" или примется за них разве ради смеха, как читает иногда человек, знакомый с Пушкиным и Лермонтовым, кропанье горемычного пииты...
   Нас всегда приводили в особенное восхищение в "Воскресных посиделках" стихи. Г. Бурнашев, редактирующий "Воскресные посиделки", еще при издании "Терминологического словаря" поразил нас чрезвычайною живостью фантазии, разгулявшейся особенно в ударениях, которые, как мы имели случай доказать, он ставит фантастически, совершенно навыворот; это заставило нас тогда же предположить в нем поэтический элемент. "Воскресные посиделки" подтвердили наше предположение. В них, как вы уже знаете, очень часто попадаются стихи. Каковы эти стихи? Вы также отчасти их знаете. Лучшее из них - "Картошка", первый плод необузданного и свежего вдохновения, долженствующий перейти к потомству. Вот три последние:
   
   Колдовство, волшебство и знахарство
   
   Такие глупости творить бог запрещает
   И за волшебство, тех за колдовство карает.
   Не верьте домовым, летающим змеям:
   Всё выдумка и ложь. Видал ли их кто сам?
   Одна пустая мысль, людские то обманы,
   Чтоб только простаков опустошать карманы.
   
   Не должно есть неизвестных зельев
   
   Не ешь того, чего не знаешь,
   Хотя б то было сладко и прекрасно:
   Ты часто в сладком корне обретаешь
   Смерть горькую, теряя жизнь напрасно.
   
   Нам особенно нравится третье:
   
   Осторожность от грома
   
   При осторожности ты грома не страшись,
   То благость от творца! За то ему молись;
   Не гнев, а пользу он в природе тем дает,
   Что плодородие и с тучами несет...
   
   Как эти наставления должны благотворно действовать на душу простолюдина! Уж верно, такого действия не произведет следующее четверостишие, написанное к одному рифмачу, надоевшему всем дрянными стихами, которые он сам почитал превосходными:
   
   При бесталанности стихов ты не пиши
   И человечества собою не смеши;
   Не славу тем себе, а стыд приобретешь,
   Что ты стишищами дубовыми несешь...
   
   Плохо, но также довольно сильно и могло бы принести пользу, если б на подобных рифмачей могли действовать убеждения. Но, увы! как бездарный прозаик, так и рифмач наделены необыкновенным самолюбием, из-за которого вовсе не видят своей бездарности, так ярко бросающейся в глаза посторонним.
   
   

    1845
   

    Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году, по высочайшему повелению сочиненное генерал-лейтенантом и членом Военного совета Михайловским-Данилевским. С 9-ю картами и планами. Санкт-Петербург. В тип. Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи. 1844. В 8-ю д. л., 290 стр.
   
   "Сорок лет, - говорит автор, - прошло с тех пор, когда Александр впервые померялся силами с Наполеоном, и неверные предания о сей первой борьбе его переходили от одного поколения к другому в искаженном и превратном виде. Все знают о событии, но кому известно, как оно происходило действительно?" В самом деле, немногим это известно, потому что, как во Франции, так и в Германии, для разрешения этого вопроса до сей поры сделано очень немного. Французы, по словам автора, в своих сочинениях преувеличивают и без того великие тогдашние подвиги Наполеона; немцы же, избегая, может быть, грустных воспоминаний о времени унижения Германии, весьма мало издали описаний войны 1805 года. Что же касается до русских, то до выхода в свет сочинения генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского на русском языке почти ничего не было написано об этой достопамятной войне. Сочинение г. Михайловского-Данилевского, основанное, по словам его, на самой строгой истине, на подлинных военных и дипломатических документах и показаниях немногих остающихся в живых свидетелей и участников войны 1805 года, разделяется на три части. В первой изложены причины вооружения, движения армий на места войны, политические действия императора Александра и уничтожение австрийской армии под Ульмом, представленное кратко, ибо, замечает автор, австрийским правительством официальных сведении о том доныне не обнародовано. Второй период - четыреставерстное отступление Кутузова от баварской границы в Моравию и первые встречи его с Наполеоном. Третий период заключает в себе наступательные движения союзников, Аустерлицкую битву и ее последствия. Для связи и дополнения происшествий описаны еще автором вкратце действия австрийцев в Италии и Тироле и представлены движения отдельных корпусов в Ганновере и Италии. Все это выполнено с известным умением г. Михайловского-Данилевского, и вообще новый труд его, как первая русская книга, в которой снимается завеса с любопытнейшего в своем роде и доселе немногим известного в настоящем своем виде Аустерлицкого дела, весьма важен и интересен. "Мир, - говорит автор, - исполнен громкой молвы о счастливых войнах императора Александра, - пусть услышит от самих русских беспристрастную повесть о том времени, когда, по стечению обстоятельств, доселе в тайне хранимых и нами впервые оглашаемых, счастье изменило оружию Александра". И затем начинается изложение событий. Невозможно передать даже сокращенно в высшей степени любопытных подробностей Аустерлицкой битвы без того, чтоб это не заняло слишком много места; но вот последствия этой битвы и причины, которым г. Михайловский-Данилевский приписывает наш неуспех:
   
   "Под Аустерлицем русская армия лишилась до 21 000 убитыми, ранеными и пленными и потеряла 133 орудия. У австрийцев выбыло из строя 5922 человека. Число утраченных ими пушек нам неизвестно, за необнародованием о том сведений. По словам французских писателей, в армии Наполеона убито и ранено 8000 и без вести пропало 760 человек, но маршал Бернадот, - впоследствии шведский король, - возвращаясь от Аустерлица к Рейну, сказывал, что потеря французов простиралась до 12 000 человек. В первое время после сражения наша потеря казалась гораздо значительнее, нежели была в самом деле, оттого что кроме показанных выше 21 000 человека не досчитывались еще многих тысяч и полагали их убитыми или полоненными. Тысячи сип были в разброде и в плену. Пользуясь длинною ноябрьскою ночью и разобщенным на 13-ти верстах положением французской армии, от Раузница до Тельница. пленные уходили поодиночке и по нескольку человек вместе. Они и отставшие от полков присоединились потом к армии и к Вагенбургу, где оказалось их 5600 человек; иные очутились в Богемии и Силезии, разными путями пробираясь в Россию. Великая растрата артиллерии произошла сколько от расстройства, случившегося в наших колоннах, столько и от пересеченного оврагами, каналами и виноградниками поля сражения, вязкой, дождями растворенной земли и изнурения лошадей, питавшихся несколько дней только соломою.
   При поражении союзных армии обыкновенно обвиняют они й неудаче одна другую. Так случилось и после Аустерлица. Отдавая справедливость мужеству русского войска, австрийцы приписали поражение нашему неумению маневрировать, неловкости нашей пехоты, тяжести наших ружей. Но разве за шесть лет перед Аустерлицким сражением, когда русские вместе с ними одерживали победы в Италии, ружья наши были легче, войска подвижнее, в маневрах искуснее? Причина победы в Италии заключалась в том, что главнокомандующим союзной армиею был Суворов, а под Аустерлицем руководили действиями австрийцы. Здесь ключ успехов 1799 и неудач 1805 годов. Заготовление магазинов лежало на австрийцах, ибо войну вели в их земле, но не было ни хлеба, ни фуража. Австрийцы привели русскую армию на места, хорошо им знакомые, где они производили ежегодно учебные маневры. Оказалось, по собственному сознанию их, что они ошибались даже в исчислении расстояний. Не зная пространства, занимаемого полем сражения, они растянули армию на 14 верст, не озаботились составлением резерва и, наконец, до того растерялись, что и по окончании войны не вдруг могли дать себе отчет в своих распоряжениях. Через шесть недель после Аустерлицкой битвы император Франц говорил нашему послу графу Разумовскому: "Конечно, вас удивит, что до сегодняшнего дня я еще не знаю плана Аустерлицкому сражению".
   Кутузов слагал с себя всякую ответственность за поражение. На другой день после битвы он подъехал к Измайловскому полку и, разговаривая об ней с офицерами, сказал - словам его есть еще свидетели: "Я омываю себе руки". Семь лет спустя, под Красным, обратив Наполеонову армию в нестройные, безоружные толпы одурелых людей, Кутузов сел на скамью. Погода была ненастная, и над ним поставили намет из отбитых в тот день французских знамен. На одном было написано золотыми буквами: "За победу под Аустерлицем". Посмотрев на надпись, Кутузов сказал нам: ""Господа! Вы молоды; переживете меня и будете слышать рассказы о наших войнах. После всего, что совершается теперь, перед нашими глазами, одной выигранной мною победой или одной понесенной мною неудачей больше или меньше, все равно для моей славы, но вспомните: я не виноват в Аустерлицком сражении". Так говорил Кутузов. Однако ж общее мнение в армии осуждало его, зачем, видя ошибочные распоряжения доверенных при императорах Александре и Франце лиц, не опровергал он упорно действий их всеми доводами, почерпнутыми из многолетней опытности и глубокого разума его. В таком же смысле выражался император Александр. После торжества над Наполеоном слава нашего монарха не могла умножиться одною одержанною им победою или омрачиться одним претерпенным им поражением. "В Аустерлицком походе, - сказал он однажды, - я был молод и неопытен. Кутузов говорил мне, что нам надобно действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее". Здесь опускается завеса. Исследования не могут простираться за пределы могил великого монарха и первого полководца его, и навеки остается покрыто неизвестностью: в какой мере, с одной стороны, были делаемы Кутузовым, а с другой - допускаемы государем представления".
   
   Сочинение г. Михайловского-Данилевского украшено девятью следующими картами и планами: 1) общая карта военных действий; 2) карта отступления Кутузова от Браунау к Кремсу: 3) план сражения при Кремсе; 4) карта отступления Кутузова от Кремса; 5) карта наступления к Аустерлицу; 6) план расположения войск пред Аустерлицким сражением; 7) план сражения под Аустерлицем (в начале); 8) план Аустерлицкого сражения (в конце) и 9) карта отступления от Аустерлица.
   

    Полька в Париже и в Петербурге. Книга, заключающая в себе историю развития польки и средств выучиться танцевать польку без помощи учителя, по методе Евгения Корали, балетмейстера Королевской музыкальной академии в Париже. С восемью картинками, литографированными во французской литографии Поля Пети. Перевел с французского и дополнил замечаниями о водворении польки в петербургском обществе Степан Громилов. Санкт-Петербург, 1845. В 16-ю д. л. 64 стр.
   
   Наша общественная жизнь бедна разнообразием; поэтому каждое явление, сколько-нибудь выходящее из ряда обыкновенных, составляет в ней эпоху. То, что, например, в Париже, который послал нам и Тальйони, и Итальянскую оперу, и, наконец, польку, не более как прибавление к другим интересам жизни, у нас, по весьма понятной причине, является чем-то необыкновенно важным, поглощает, по крайней мере до известного времени, всю нашу деятельность. На нашей памяти четыре такие эпохи, которых виновниками были - преферанс, Тальйони, Итальянская опера, наконец, полька. Ни о преферансе, ни о Тальйони, ни об Итальянской опере не толковали больше, как теперь толкуют о польке. И не только толкуют о польке и танцуют польку, но уже начинают причесываться a la polka {под польку (франц.)}, одеваться a la polka, ходить a la polka, пожалуй, даже стали бы есть и пить a la polka, если б не были совершенно довольны старым способом. При таком положении дела нельзя было сомневаться, что направление вкуса публики отразится и в литературе. Удивительно еще, как до сей поры вышла одна только книга о польке! Зато эта книга составлена грамотно и издана очень красиво. Переводчик выбрал лучшую из вышедших доныне в Париже книг о польке и, не мудрствуя лукаво, перевел ее на русский язык, дополнив только замечаниями о польке в Петербурге. Поэтому как в достоинстве, так и в недостатках книги виноват не он, но французские авторы книги "La Polka enseignee sans maitre, son origine, son developpement et son influence dans le monde" {"Самоучитель польки, ее происхождение, развитие и влияние на светское общество" (франц.)} гг. Перро и Адриан Ровер. "Полька действительно, - говорят эти господа, - не так сложна и запутанна, чтоб требовала непременной помощи учителя; хорошее, верное теоретическое изложение всех ее фигур достаточно для совершенного ее знания. <...> Читатели могут быть уверены в точности излагаемых нами правил; все подробности и оттенки сообщены нам самим г. Корали, которому здесь и воздаем величайшую нашу благодарность", а этот г. Корали, по уверению тех же авторов, считается теперь первым полъкистом Европы.
   К этой книге приложено восемь хорошеньких картинок, печатанных во французской литографии Поля Пети...
   

    Полька в Париже и в Петербурге. Книга, заключающая в себе историю развития польки и средство выучиться танцевать польку без помощи учителя, по методе Евгения Корали, балетмейстера Королевской музыкальной академии в Париже. С восемью картинками, литографированными во французской литографии Поля Пети. Перевел с французского и дополнил замечаниями о водворении польки в петербургском обществе Степан Громилов. Санкт-Петербург, 1845. В типографии Санкт-Петербургского губернского правления. В 8 sic! д. л., VI и 64 стр.
   
   После этого смейтесь над системами и теориями, когда вот перед нами теория польки, этого грациозного танца, который нынешнюю зиму столько же, как Итальянская опера, занимал петербургское общество. Вы платите учителю по 10, по 15 рублей за урок, может быть еще и больше, теперь это лишние расходы. Купите книжку г. Степана Громилова и учитесь по ней польке. Это очень легко и дешево; жаль только, что книжка-то вышла немного поздненько - в конце карнавала, когда балы уже прекращаются. Послушайте, что, например, эта книжка говорит о хореографии на польки:
   
   "Так как на польки есть принадлежность всех фигур, то мы ограничимся изложением его раз навсегда.
   Оно состоит из 4-х приемов.
   1-й прием: левая нога подымается до зарождения (?) икры правой ноги и потом скользит на каблуке в то время, когда туловище слегка подпрыгивает на правом носке.
   2-й прием: правая нога подымается к левой.
   3-й прием: левая нога снова выступает вперед; только на этот раз каблук должен сильнее обозначить такт.
   4-й прием: наконец, правая нога заносится за левую на высоту икры левой ноги.
   Все эти приемы должны связываться один с другим".
   
   Поняли ли, в чем дело? Если поняли, то вы уже выучились танцевать польку, вы уже ее танцуете, нужды нет, что по книжке. Что касается до нас, мы решительно считаем себя неспособными выучиться какому-нибудь танцу таким образом.
   

    Физиология Петербурга, составленная из трудов русских литераторов. Под редакциею Н. Некрасова. С политипажами. Часть первая. Издание книгопродавца А. Иванова. Санкт-Петербург, 1845.
   
   В самую ту минуту, как мы беремся за перо, чтоб отдать отчет в литературных явлениях прошедшей недели, перед нами вдруг падает и раскрывается книга преблаго-образная, премилая, презабавная, преназидательная... книга, где пляшут перед вами в русском хороводе, в самой пестрой смеси, юмор с истиною, веселость с грустью, ум с шалостью, остроумная наблюдательность с горькой насмешкой... книга, которая разубрана политипажами, пестреет именами, приятными для присяжных следователей за ходом русской литературы, для охотников до русских иллюстраций... одним словом, книга, называемая "Физиология Петербурга", которой цель - раскрыть все тайны нашей общественной жизни, все пружины радостных и печальных сцен нашего домашнего быта, все источники наших уличных явлений; ход и направление нашего гражданского и нравственного образования; характер и методу наших наслаждений; типические свойства всех разрядов нашего народонаселения и, наконец, все особенности Петербурга как города, как порта, как столицы, как крайнего рубежа Руси, как "окна в Европу"!
   Добро пожаловать, книга умная, предпринятая с умною и полезною целью! Ты возложила на себя обязанность трудную, щекотливую, даже в некотором отношении опасную... Ты должна открывать тайны, подсмотренные в замочную скважину, подмеченные из-за угла, схваченные врасплох; на то ты и физиология, то есть история внутренней нашей жизни, глубокой и темной, прикрытой мишурой и блестками, замаскированной роскошными фасадами, вкусными обедами, наружной чистотой и блеском, отражающими и преломляющими луч истины, который нахально хочет проникнуть в ее тайную внутренность! Твои зонды, милая книга, должны быть очень субтильны и прочны, твой взгляд - очень наблюдателен и дальновиден, твое чувство - очень верно и неизменчиво; твой юмор - меток и не желчен; факультет твоих литераторов должен действовать очень единодушно, по общему направлению, к одной неизменной цели!
   Умная книга! ты задала себе трудную задачу!
   Первая книга "Физиологии Петербурга" показывает, что она приступила к делу чрезвычайно ловко, более чем удачно. Мы находим в ней пять статей, и все они более или менее верны своей цели и раскрывают более или менее любопытные стороны нашей жизни. Все эти статьи кроме литературного достоинства имеют еще и достоинство правды, весьма важное и даже главное в сочинении такого рода. В некоторых из них выставлены, правда, одни смешные, в других одни темные стороны народного быта петербургского населения, но это первая часть труда, который обещает неопределимое число последующих частей, в которых могут впоследствии развернуться стороны серьезные и светлые того же предмета, который рассмотрен в первой части только с одной точки зрения. Наша жизнь во всех ее фазах - неисчерпаемый источник Для наблюдателя и живописца: чего один не подметит в живом слове, то другой доскажет карандашом в верном образе; такая книга не может обойтись без иллюстраций: она необходимо должна являться в лицах. В этом отношении общество художников, которые приняли на себя пояснение ее текста картинками, составлено очень счастливо: всё это люди, известные по меткости своего взгляда, по остроте своего карандаша. Тимм, Жуковский так известны в этом деле, что нет нужды прибавлять что-нибудь о достоинстве их рисунков. Последний, особенно своей богатой коллекцией "сцен петербургской уличной жизни", ясно доказал, до какой степени он обладает остроумною и верною наблюдательностию. От такого художественного сотрудничества "Физиология Петербурга" должна ожидать обильную помощь.
   В первой части "Физиологии" мы встречаем "Дворника" - В. И. Луганского, верного бытописца наших нравов; "Петербургского шарманщика" - Д. В. Григоровича, молодого литератора, впервые выступающего на литературное поприще и выступающего чрезвычайно умно и удачно; "Петербургскую сторону" - Е. П. Гребенки, давно всем известного по своему живому рассказу и оригинальному юмору; "Петербургские углы" - Н. А. Некрасова, или Перепельсдого, одного из сотрудников нашей газеты, о достоинствах которого мы по этому случаю, боясь злых языков, не решаемся распространяться, и, наконец, "Петербург и Москву" - статью В. Г. Белинского. Хотя все статьи этой части написаны так, что не раз сорвут улыбку с уст самого серьезного читателя, не раз заставят грустно задуматься самого веселого человека, мы скажем, что статья г. Белинского, по глубине мысли, по верному воззрению, по прекрасному изложению и по цели своей, занимает первое и почетнейшее место между ними. Видно, что автор коротко знает современную Москву и глубоко изучил значение Петербурга. Он проводит параллель между обеими столицами, необходимую для пояснения Петербурга во всех его значениях. Выпишем несколько строк из этой замечательной статьи, чтоб покороче познакомить с нею наших читателей:
   
   "Родство даже до сих пор играет великую роль в Москве. Там никто но живет без родни. Если вы родились бобылем и приехали жить в Москву, - вас сейчас женят, и у вас будет огромное родство до семьдесят седьмого колена. Не любить и не уважать родни в Москве считается хуже, чем вольнодумством. Вы обязаны будете знать день рождения и именин по крайней мере полутораста человек, и горе вам, если вы забудете поздравить хоть одного из них. Это немножко хлопотно и скучно, но ведь зато родство - священная вещь. Где развита в такой степени семейственность, там родство не может не быть в великом почете.
   По смерти Петра Великого Москва сделалась убежищем опальных дворян высшего разряда и местом отдохновения удалившихся от дел вельмож. Вследствие этого она получила какой-то аристократический характер, который особенно развился в царствование Екатерины Второй. Кто не слышал о широкой, распашной жизни вельмож в Москве? Кто не слышал рассказов о том, как в своих великолепных палатах ежедневно угощали они столом и званого незваною, и знакомого и незнакомого, и в городе и в деревне, где для всех отворяли свои пышные сады? Кто не слышал рассказов их пирах, - рассказов, похожих на отрывки из "Тысячи и одной ночи"? Видите ли, что Москва и тут осталась верна своему древне-московитскому элементу: чванство и чивость, распашная и потешная жизнь в ней нашли свой приют! Но с предшествовавшего царствования Москва мало-помалу начала делаться городом торговым, промышленным и мануфактурным. Она одевает всю Россию своими бумажно-прядильными изделиями; ее отдаленные части, ее окрестности и ее уезд - всё это усеяно фабриками и заводами, большими и малыми. И в этом отношении не Петербургу тягаться с нею, потому что самое ее положение почти в середине Росеии назначило ей быть центром внутренней промышленности. И то ли будет она в этом отношении, когда железная дорога соединит ее с Петербургом и, как артерии от сердца, потянутся от нее шоссе в Ярославль, в Казань, в Воронеж, в Харьков, в Киев и Одессу...
   Москва гордится своими историческими древностями, памятниками, она - сама историческая древность и во внешнем и во внутреннем отношении! Но как она сама, так и ее допетровские древности представляют странное зрелище смеси с новым: от Кремля едва остался един чертеж, потому что его ежегодно поправляют, а в нем возникают новые здания. Дух нового веет и на Москву и стирает мало-помалу ее древний отпечаток <...>
   О Петербурге привыкли думать как о городе, построенном даже но на болоте, а чуть ли не на воздухе. Многие не шутя уверяют, что это город без исторической святыни, без преданий, без связи с родною страною, город, построенный на сваях и на расчете. Все эти мнения немного уж устарели, и их пора бы оставить. Правда, коли хотите, в них есть своя сторона истины, но зато много и лжи. Петербург построен Петром Великим как столица новой Российской империи, и Петербург - город неисторический, без предания!.. Это нелепость, не стоящая опровержения! Вся беда вышла из того, что Петербург слишком молод для самого себя и совершенное дитя в сравнении с старушкою Москвою. Так неужели молодой человек, ознаменовавший свое вступление в жизнь великим подвигом, - не исторический человек, потому что он мало жил, а старичок какой-нибудь - исторический человек, потому что он много жил? Не только много жила, но и много испытала древняя Москва, столица Московского царства; у ней есть своя история - никто не спорит против этого; но что же вся ее история в сравнении с великим эпосом биографии Петра Великого? А не тесно ли связан Петербург с этою биографией)? Отвергать историческую ценность Петербурга - не значит ли не уметь ценить Петра для русской истории? Говоря об исторической святыне, спрашивают: где У Петербурга эти памятники, над которыми пролетали века, не разрушив их? Да, милостивые государи, таких памятников в Петербурге нет и быть не может, потому что сам он существует со дня своего заложения только сто сорок один год; но зато он сам есть великий исторический памятник. Всюду видите вы в нем живые следы его строителя, и для многих (и в том числе и для нас) такие маленькие строения, как, например, домик на Петербургской стороне, дворец в Летнем саду, дворец в Петергофе, стоят не одного, а многих кремлей. Что делать - у всякого свой вкус! Петербург построен на расчете - правда; но чем же расчет ниже слепого случая? Мудрые века говорят, что железный гвоздь, сделанный грубою рукою деревенского кузнеца, выше всякого цветка, с такою красотою рожденного природою, - выше его в том отношении, что он - произведение сознательного духа, а цветок есть произведение непосредственной силы. Расчет есть одна из сторон сознания. Говорят еще, что Петербург не имеет в себе ничего оригинального самобытного, что он есть какое-то будто бы общее воплощение идеи столичного города и как две капли воды похож на все столичные города в мире. Но на какие же именно? На старые, каковы, например, Рим, Париж, Лондон, он походить никак не может; стало быть, это сущая неправда. Если он похож на какие-нибудь города, то, вероятно, на большие города Северной Америки, которые, подобно ему, тоже выстроены на расчете. И разве в этих городах нет своего, оригинального? Разве в стенах города и в каждом камне его видеть будущее не значит видеть что-то оригинальное и притом прекрасно-оригинальное? Но Петербург оригинальнее всех городов Америки, потому что он есть новый город в старой стране, следовательно, есть новая надежда, прекрасное будущее этой страны. Что-нибудь одно: или реформа Петра Великого была только великою историческою ошибкою, или Петербург имеет необъятно великое значение для России. Что-нибудь одно: или новое образование России, как ложное и призрачное, скоро исчезнет совсем, не оставив по себе и следа, или Россия навсегда и безвозвратно оторвана от своего прошедшего. В первом случае, разумеется, Петербург - случайное и эфемерное порождение эпохи, принявшей ошибочное направление, гриб, который в одну ночь вырос и в один день высох; во втором случае Петербург есть необходимое и вековечное явление, величественный и крепкий дуб, который сосредоточит в себе все жизненные соки России. Некоторые доморощенные политики, считающие себя удивительно глубокомысленными, думают, что так как-де Петербург явился не непосредственно, вырос и расширился не веками, а обязан своим существованием воле одного человека, то другой человек, имеющий власть свыше, также может оставить его, выстроить себе новый город на другом конце России; мнение крайне детское! Такие дела не так легко затеваются и исполняются. Был человек, который имел не только власть, но и силу сотворить чудо, и был миг, когда эта сила могла проявиться в таком чуде, и потому для нового чуда в этом роде потребуются опять два условия: не только человек, но и миг. Произвол не производит ничего великого: великое исходит из разумной необходимости, следовательно, от бога. Произвол не состроит в короткое время великого города: произвол может выстроить разве только вавилонскую башню следствием которой будет не возрождение страны к великому будущему, а разделение языков. Гораздо легче сказать - оставить Петербург, чем сделать это: язык без костей, по русской пословице, и может говорить, что ему угодно; но дело не то, что пустое слово. Только господам маниловым легко строить в своей праздной фантазии мосты через пруды, с лавками по обеим сторонам.
   Иностранец Альгаротти сказал: "Петербург есть окно, через которое Россия смотрит на Европу", - счастливое выражение, в немногих словах удачно схватившее великую мысль! И вот в чем заключается твердое основание Петербурга, а не в сваях, на которых он построен и с которых его не так-то легко сдвинуть! Вот в чем его идея и, следовательно, его великое значение, его святое право на вековечное существование! Говорят, что Петербург выражает собою только внешний европеизм. Положим, что и так; по при развитии России, совершенно противоположном европейскому, т. е. при развитии сверху вниз, а не снизу вверх, внешность имеет гораздо высшее значение, большую важность, нежели как думают. Что вы видите в поэзии Ломоносова! - одну внешность, русские слова, втиснутые в латинско-немецкую конструкцию; выписные мысли, каких признака не было в обществе, среди которого и для которого писал Ломоносов свои реторические стихи! И однако ж Ломоносова не без основания называют отцом русской поэзии, которая тоже не без основания гордится, например, хоть таким поэтом, как Пушкин. Нужно ли доказывать, что если бы у нас не было заведено этой мертвой, подражательной, чисто внешней поэзии, то не родилась бы V нас и живая, оригинальная и самобытная поэзия Пушкина? Нет, это и без доказательств ясно, как день божий. Итак, иногда и внешность чего-нибудь да стоит. Скажем более: внешнее иногда влечет за собою внутреннее. Положим, что надеть фрак или сюртук вместо овчинного тулупа, синего армяка или смурого кафтана - еще не значит сделаться европейцем; но отчего же у нас в России и учатся чему-нибудь, и занимаются чтением, и обнаруживают и любовь и вкус к изящным искусствам - только люди, одевающиеся по-европейски? Что ни говорите, а даже и фрак с сюртуком, - предметы, кажется, совершенно внешние, - немало действуют на внутреннее благообразие человека. Петр Великий это понимал, и отсюда его гонение на бороды, охабни, терлики, шапки-мурмолки и все другие заветные принадлежности московитского туалета.
   Есть мудрые люди, которые презирают всем внешним; им давай идею, любовь, дух, а на факты, на мир практический, на будничную сторону жизни они не хотят и смотреть. Есть другие мудрые люди, которые, кроме фактов и дела, ни о чем знать не хотят, а в идее и духе видят одни мечты. Первые из них за особенную честь поставляют себе слушать с презрительным видом, когда при них говорят о железной дороге. Эти средства к возвышению нравственного достоинства страны им кажутся и ложными и ничтожными; они всего ждут от чуда и думают, что образование в одно прекрасное утро свалится прямо с неба, а народ возьмет на себя труд только поднять его да проглотить не жевавши. Мудрецы этого разряда давно уже ославлены именем романтиков. Мудрецы второго разряда спят и видят шоссе, железные дороги, мануфактуры, торговлю, банки, общества для разных спекуляций: в этом их идеал народного и государственного блаженства; дух, идея в их глазах - вредные или бесполезные мечты. Это классики нашего времени. Не принадлежа ни к тем, ни к другим, мы в последних видим хоть что-нибудь, тогда как в первых, - виноваты, - ровно ничего не видим. Есть два способа проводить новый источник жизни в застоявшийся организм общественного тела: первый - наука, или учение, книгопечатание, в обширном значении этого слова, как средство к распространению идей; второй - жизнь, разумея под этим словом формы обыкновенной, ежедневной жизни, нравы, обычаи. Тот и другой способ равно важны, и последний едва ли еще не важнее в том отношении, что и само чтение, и сама идея тогда только важны и действительны, когда входят в жизнь, становятся, так сказать, обычаем или обыкновением. Нет ничего сильнее и крепче обычая: гораздо легче убедить людей логикой в какой угодно истине, нежели преклонить их к практическому применению этой истины, если в этом мешает им обычай. Нам кажется, что на долю Петербурга преимущественно выпал этот второй способ распространения утверждения европеизма в русском обществе".
   
   Г. Гребенка очень забавно выставил народонаселение Петербургской стороны, этой дальней провинции, этого уездного городка среди великолепной столицы России. Выпишем несколько страниц:
   
   "И освистанный актер, и непризнанный поэт, и оскорбленная чем-нибудь на белом свете девушка - все убегают на Петербургскую сторону, расселяются по мезонинам и в тишине предаются своим фантазиям.
   На Петербургской вы найдете и несчастного купца-банкрота по глупости или по излишней доверчивости к людям.
   (NB. Банкроты, так называемые злостные, не живут на Петербургской стороне. Они любят шум и блеск.)
   Найдете заштатного чиновника; найдете юного чиновника, не захотевшего учиться, который теперь живет на четырехстах рублях жалованья; найдете бедного, но благородного родителя-провинциала, привезшего кучу сыновей для определения в учебные казенные заведения. Его можно легко заметить по важной осанке, по здоровому красному лицу, по военному мундиру без эполет, треугольной шляпе с пером и по трем-четырем недорослям в нанковых сюртуках и фуражках, чинно идущим за ним. Любопытно видеть как это существо, полное сознания своего достоинства, вежливо, любезно, почти робко дает дорогу каждому встречному на тротуаре; сразу заметно и желание показать перед сыновьями пример тонкости светского обращения, и боязнь не обидеть как-нибудь невзначай лицо, может быть ему нужное со временем.
   На Петербургской вы найдете мастеров без подмастерьев и работников; горничных без барынь и барынь без горничных; сады без деревьев и деревья без саду, растущие так себе, бог знает как и для чего; есть даже речка Карповка, в которой иногда не бывает воды, и есть переулки, постоянно покрытые лужами; в этих переулках плавают утки, растут и цветут болотные травы и разные водоросли.
   На Петербургской вы можете отыскать людей, убивших весь свой век и состояние на тяжбы; впрочем, они редко показываются на свет божий, и когда прочее народонаселение движется, суетится, топчет грязь по улицам и переулкам или крашеные полы на домашних вечерах, эти несчастные сидят дома над бумагами, выводя в тишине невинные крючки.
   На улицах их не встретишь; они не гуляют; они преданы своей мысли, своей цели. Самое лучшее средство - ловить этих людей утром, часу в девятом, у Мытного Перевоза; сюда они собираются, чтоб переехать в Сенат, обремененные связками и свертками бумаг. Один мой знакомый рассказывал, что в старые годы он часто видал там одного худого, чахлого старичка, который с видимым усилием приносил под мышкой тяжелое толстое березовое полено, тщательно завернутое в клетчатый бумажный платок; садясь в лодку, он бережно клал его к себе на колени, любовно глядел на него и укутывал заботливо, словно мать ребенка.
   - Берегите, берегите его, Иван Иванович, - часто, смеясь, говорили старичку молодые чиновники, - неравно простудится наше полено, станет кашлять, спать не даст.
   - Полноте смеяться, - отвечал старичок, - оно мне и так не дает спать.
   - Да отчего же?
   - Разве я вам не рассказывал?
   - Нет, право, нет!..
   - Ой рассказывал!..
   - Нет, нам не рассказывали; может быть, Петру Петровичу рассказывали, а нам нет.
   - А может быть; Петру Петровичу точно я рассказывал. Это пело прелюбопытное, от этого полена зависит всё мое состояние; оно, изволите видеть, милостивые государи, не простое полено, оно мое сердечное, образцовое... В 17... году я ставил подряд на дрова... - И старичок в тысячный раз рассказывал своим обычным слушателям, как он ставил куда-то дрова по подряду, как ему не заплатили вполне всех денег потому, будто бы дрова были короче, нежели положено по условию, как он с премьер-майором А. и провинцияльным секретарем В., призвавши их в свидетели, взял собственными руками из кучи своих дров полено, - так, без выбору, зря, спрятал его, завел дело... и проч.... и теперь для доказательства, в случае потребует надобность, постоянно, отправляясь в Сенат, берет свое полено, высчитывает, сколько носовых платков износило это полено и т. п., - словом, говорил, пока лодка не приваливала к другому берегу и его слушатели не разбегались по разным направлениям; тогда и он, вздохнув, давал медную монету лодочнику, брал полено под мышку и отправлялся в Сенат.
   На Петербургской вы найдете несчастных аферистов, но только аферистов, совершенно уничтоженных аферами, не знающих, за что ухватиться, и собирающих в тишине всевозможные способы, как бы вывернуться, выбиться или выползть из своего трудного положения",
   
   А знаете ли, что были блаженные времена, когда Петербургская сторона имела свой собственный театр, да еще какой - что твоя комедия! Послушайте, как это случилось; г. Гребенка расскажет вам всё это досконально:
   
   "Жил-был, говорят, некогда в Петербурге на Петербургской стороне старик с состоянием и чинами, старик превеселого характера и предоброй души. Его бог не благословил законными детьми, зато старик держал у себя полон дом воспитанниц, любил их как родных, любовался ими и не мог на них насмотреться.
   Как-то в день именин старика воспитанницы ему сделали сюрприз: оделись не то пастушками, не то богинями, - словом, драпировались как-то вроде женщин на картинках древней греческой мифологии, надели на голову венки, в руки взяли поднос и поднесли на нем в подарок имениннику своей работы кошелек... При этом хором запели стихи, написанные по случаю именин каким-то старым учителем:
   
   Твое к тебе обратно притекает,
   Прими к душе, пылая, пыл сердец!
   Сей Пинда дар к тебе здесь привлекает
   Сонм дев, прими их труд ты как отец!
   Хоть богинями одеты,
   Любим мы тебя, как дети,
   Нам подобных сыщешь где ты?..
   
   Старику очень понравились и кошелек, и песня, и костюмировка воспитанниц; эта новость приятно расшевелила его засыпающие чувства; он расцеловал богинь и тут же дал себе слово устроить театр. Театр был устроен очень недалеко от Малого проспекта и улицы, ведущей к Крестовскому Перевозу. Для этого очистили обширный мучной амбар, возвысили сцену, сделали углубление для оркестра из дешевых обоев, построили декорации, занавес был из белого холста, подымался и опускался как стора; на ном была изображена огромная одинокая лира; вокруг лиры не было ни обычных облаков, ни лаврового венка, ни даже цветочной гирлянды. В театре были поставлены простые, белые, длинные скамьи из досок, места на скамейках не были разделены ничем, но на них были написаны нумера, так что каждый посетитель садился на нумер; нумеров было до ста; прямо против сцепы красовалась ложа учредителя театра, обклеенная дешевыми обоями; над партером висела деревянная звезда; в нее ставили обыкновенно шесть свечек; это называлось люстрой. Кроме этого, в оркестре горело четыре свечки. Оркестр состоял из двух скрипок и баса; иногда баса заменяла флейта или кларнет. Музыканты были аматёры; на сцене кроме воспитанниц учредителя играли знакомые чиновники и старый учитель, - говорят, неподражаемый комик. Этот театр, разумеется, сначал был домашним, но впоследствии, говорят, можно было получить билеты и за деньги".
   
   Вообще вся первая часть "Физиологии Петербурга", с которой мы еще не раз будем знакомить читателей, возбуждает желание, чтоб последующие части от нее не отставали и выходили как можно скорее.
   Нельзя не поблагодарить деятельного книгопродавца А. Иванова за это прекрасное предприятие, которое впоследствии, само собою разумеется, будет еще совершенствоваться и найдет множество покупателей. Кому же из петербургских жителей не желательно узнать себя, кому из провинциалов не любопытно узнать Петербург вдоль и поперек!
   

    Тарантас. Путевые впечатления.

    графа В. А. Соллогуба. Санкт-Петербург, 1845. В типографии "Journal de St.-Petersbourg". В 4-ю д. л. 286 стр.
   
   Скучно! Весна только что еще началась, т. е. только что прекратились морозы, захватывавшие дыхание, и место их заменилось нездоровою, насквозь проникающею сыростью атмосферы, глубокою грязью, гадкими лужами, то дождем, то снежком, то тем и другим вместе, то изредка теплым, отогревающим солнышком. Скучно! Утро еще мы кой-как убьем, - мы, то есть жители Петербурга, - потому что у нас есть Невский проспект, а на Невском проспекте есть левая сторона, а на левой стороне бывает иногда солнце... Скорей легкое пальто на плеча - и марш! Но вот уже нет солнца, оно не любит долго гостить у нас, а к концу дня еще далеко. Как убить его? Что делать? Нет у нас и другого солнца, которое всю зиму заменяло нам солнце ежедневное... Нет Виардо, нет Рубини, нет Итальянской оперы! Скука, ужасная скука!
   Но если в Петербурге скука в это унылое время... что ж в провинциальном городке, в деревне?.. О, в деревне никогда не бывает так скучно, как весною, особенно в начале весны... потому что там нет Невского проспекта, там теперь еще толстыми пластами лежит рыхлый глубокий снег, там нет возможности сделать шага из дому; леса, пригорки, ручейки - все эти прекрасные вещи теперь еще совершенно недоступны деревенским жителям, обязанным наслаждаться всем этим, если им придет охота наслаждаться весною; поля под снегом, леса обнажены... Грустно и скучно!.. Нет даже возможности поехать к соседу... Можете ли вы себе представить что-нибудь ужаснее русских проселочных дорог весною?.. Не можете, не можете! потому что когда вы проезжали весною и по большим дорогам, то воображение ваше становилось в тупик...
   Весна в деревне - самое скучное, тяжелое и досадное время. Деревенские жители весною затворники собственных своих домов, и все покушения их улучшить свое положение остались покуда тщетными. Вот их-то, бедных, бывает мне всегда в особенности жаль, когда теплый ветерок пахнет мне в лицо и русские фельетонисты примутся толковать о пригорках, долинах, журчащих ручейках и разных певчих птицах, известных в семинарском слоге под названием "пернатых". Если сам помещик и дражайшая половина его еще находят какую-нибудь возможность высунуть иногда нос из дома в это время года, то утвердительно можно сказать, что барышни, очаровательные деревенские барышни, красоте и достохвальным нравам которых не отдано еще до сей поры должной справедливости в нашей литературе, принуждены постоянно сидеть в комнате и им ничего более не остается, как смотреть в окно или заниматься вязанием колпака дорогому родителю, размышлять, кого именно разумел поэт, когда написал эти стихи:
   
   К тебе, моей жизни светило прекрасное,
   Я страждущим сердцем лечу,
   И как мне ни тяжко мечтание страстное,
   Расстаться я с ним не хочу...
   
   Где живет это "светило"? В какой губернии? и точно ли в губернии? уже не в деревнях ли?.. и не в такой ли-то вот именно деревне, между таким-то губернским и таким-то заштатным городом? И не полтораста ли именно душ у него приданого? И какие волосы у этого светила?.. какие глаза?.. и проч. и проч... К счастью еще, что подобные размышления и остроумные догадки иногда занимают милых барышень по нескольку суток сряду, а то бы положение их было ужасно... Правда, есть у них и другие занятия: смотреть в окно, браниться со служанками. Но с тех пор как в одной книжке о сохранении женской красоты, купленной всеми барышнями, было замечено, что частое разлитие желчи портит цвет кожи и ведет к преждевременным морщинам, барышни находят гораздо менее удовольствия в войне с горничными и всяким прислуживающим народом. Близорукие нравоописатели наши только не хотят замечать, а нравы наши, видимо, исправляются. Остается одно - смотреть в окно. Но и это удовольствие не может быть продолжительно. Босой мальчишка бежит через речку, образовавшуюся на дорожке от крыльца дома к кухне и вставленную в рамки нестаявшего снега; баба в котах, заткнув подол за пояс, развешивает на заборе сада белье всех сортов, обрадовавшись весеннему солнышку; сотня воробьев перед амбаром, где рассыпано три зерна, когда отсылали рожь на мельницу, - вот картина, которую видит барышня из окошка. Изредка, и в особенности на картинах Гогарта, если б у нас был русский Гогарт, такие сцены видеть, конечно, сносно, даже иногда очень приятно, но и сегодня, и завтра, и послезавтра, и притом во всей натуральной, неподдельной красе... Нет, вы не знаете русских барышень, если думаете, что такие картины могут им доставить удовольствие! Если они иногда и удостоивают эти картины своего любопытного взгляда, то это должно приписать особенной доброте их нравов, которая, повторяю, не нашла еще для себя достойного описателя...
   Всё это я наговорил для того, чтоб вы могли понять сколько-нибудь радость, удивление, восторг деревенского жителя, когда вдруг в одно прекрасное утро получит он с почты довольно толстый и широкий пакет, развернет его и увидит книгу, красивую, огромную, великолепную, и прочтет на обертке: "Тарантас, путевые впечатления, соч. графа Соллогуба, издание книгопродавца Иванова"... Медленно, с тайным трепетом и замиранием сердца развернет он ее, и... жена! дети! Лиза, Коля, Саша, и ты, Соня, ты, которая еще вчера только начала учиться читать! Ступайте сюда, ступайте все, все до одного, до одной... Будет дело для всех! кто не умеет читать, будет слушать, будет смотреть... Есть что посмотреть, есть что послушать! Боже мой! что за красивая книга! что за рисунки!.. - А бумага-то, бумага - словно атлас, папаша!.. - А печать, печать, ах, какая печать: точно кораллами вышито! - А картинки-то, картинки! ах, боже мой! что за картинки!..
   И маленькая Соня уже принялась прыгать на одной ножке по комнате, приговаривая в совершенном восторге:
   - Ах, боже мой! какие картинки! какие картинки!..
   Какая радость для всего семейства! На целую неделю, на целый месяц есть что читать, рассматривать, есть о чем говорить, спорить... Исчезли с лиц уныние и сонная апатия; не слышно тех бесконечных и беспрестанных ссор с дворнею, к которым иногда прибегают иные, впрочем, очень добрые господа и барыни для сокращения осенней и весенней скуки... "Тарантас", "тарантас", "тарантас" - это слово слышите вы ежеминутно на всех устах; охотник пошутить, старый помещик, называет этим именем всё, что попадется ему на глаза; он даже кличет им своего расторопного, вертлявого казачка, которого обязанность состоит в том, чтоб являться немедленно на все имена и прозвания, произносимые барином с особенною известною интонациею голоса, - и всегда подобная шутка производит во всем семействе дружный, веселый смех... Маленькая Соня, рассердившись на своего шаловливого братца кричит на него, восхитительно надув губки: "Ах ты тарантас!" А он, по удивительной изобретательности на прозвища, свойственной русскому человеку даже в детском возрасте, успел уже переделать слово по-своему и отвечает ей, кривляясь и припрыгивая: "Тарантасиха, тарантасиха, тарантасиха!" Взрослая барышня, Александра Егоровна, уже успела проглотить "Тарантас" что называется от доски до доски, прочла и в другой раз, тысячу раз пересмотрела картинки, много посмеялась, немножко поплакала, немножко задумалась, глядя на Ивана Васильевича (один из героев "Тарантаса"), на его модный мекентош, на его длинные, прекрасные волосы; сердце ее переполнено, ей грустно и весело... И вот она запирается в свою комнату, берет бумагу и пишет, пишет письмо к пансионской подруге своей, которая живет в одной версте от нее и с которой она каждый день видится: "Ах, милая, ты не можешь представить себе, как я счастлива! Ах, как я счастлива! Представь себе: мы получили "Тарантас", книгу, которую сочинил граф Соллогуб... (ах, милашка!..) и издана книгопродавцем Ивановым. Ах, милая, ты не можешь вообразить себе, что это за чудесная книга! представь себе: большая, большая книга, у которой бумага, как говорят, лучше атласу, а картинки!.. Нет, я не могу больше писать!.." И несмотря на это восклицание, барышня исписывает кругом целые четыре страницы и посылает их к подруге с посланным от этой самой подруги, которая пишет то же самое, потому что и там уж получен "Тарантас", и там он произвел точно такое же действие... А с какою благодарностью, с какими, можно сказать, благословениями произносятся имена виновников этого "Тарантаса", прогнавшего несносную и неотвязную скуку, оживившего несколько однообразие деревенской жизни, доставившего столько наслаждения... Если б граф Соллогуб мог слышать все эти невольные излияния, то он бы, верно, почаще дарил публику такими произведениями, как "Тарантас", а книгопродавец Иванов старался бы издавать их еще великолепнее, еще изящнее, если это возможно...
   Да! Если это возможно! Потому что на издание "Тарантаса" потрачено столько рачительности, столько вкуса и - прибавим - столько денег, что, конечно, никто не станет спорить, если мы скажем, что такого издания, как "Тарантас", на Руси еще не бывало и что лучше этого издания, по крайней мере в настоящее время, на Руси быть не может. Едва ли даже может повториться скоро подобное издание, потому что "Тарантас" есть в русской литературе явление исключительное: рисунки к этой книге деланы художником-любителем, а главная-то прелесть и роскошь "Тарантаса" и состоит в рисунках. Ни в одном из наших присяжных рисовальщиков, которых трудами украшаются наши иллюстрированные издания, не исключая и г. Тимма, нельзя и подозревать столько наблюдательности, знания русской действительности и природы и столько художественной меткости карандаша, сколько всего этого видно в авторе рисунков, украшающих "Тарантас"... Но о рисунках и об издании после, нужно сказать несколько слов о тексте.
   Прежде всего, разумеется, текст хорош, то есть жив, разнообразен, остроумен, в чем нетрудно догадаться всякому, знающему талант графа Соллогуба и читавшему несколько глав из "Тарантаса", напечатанных еще в 1840 году в "Отечественных записках". Это не роман, не повесть, даже не путевые впечатления, но тут есть всего понемножку - и романа, и повести, и путевых впечатлений, и даже того, что называется журнальной статьей, - живой, разнообразной, умеющей всего коснуться и обо всем поговорить умно и остроумно.
   Казанский помещик Василий Иванович встречается в Москве на Тверском бульваре с молодым человеком Иваном Васильевичем, сыном своего соседа по деревне, молодым человеком, только что вернувшимся из-за границы. Эти две противоположности, - потому что ничего не может быть противоположнее степного помещика старого закала и молодого человека, настоящего чада XIX столетия, только что возвратившегося из-за границы, - по прихоти судьбы или по столкновению взаимных интересов на довольно долгое время принуждены не разлучаться друг с другом ни на минуту, даже не отходить друг от друга: они едут в Казань в тарантасе. Тарантас принадлежит Василию Ивановичу, и молодой человек едет в нем потому, что за границей несколько поиздержался, а между тем должен ехать в Казань. Тарантас же вовсе ему не нравится как своею неуклюжею фигурою, так и бесчисленным количеством перин, подушек, халатов и разных других одеяний, погребцов и всякой дряни, которою нагружен экипаж Василия Ивановича. И вот они едут. То, что они видят и слышат по дороге, и то, о чем говорят, составляет содержание книги. Молодой человек запасся книгой с белыми листами, в хорошем переплете, надписал на ней: "Путевые впечатления" - и предназначил ее для записывания всего, что встретится ему любопытного, достойного замечания - во время путешествия. Василий Иванович уверял его, что записывать нечего и что они совсем не путешествуют, а просто едут в Мордасы; но Иван Васильевич твердо стоял на своем, пока наконец опыт не доказал ему, что старый помещик говорит дело. Листы "Путевых впечатлений" остались в неприкосновенной белизне. Вот самый беглый и бледный очерк содержания. Мы не сочли нужным рассматривать его подробнее, но думаем, что читатели, в руки которых не успел еще попасть "Тарантас", будут нам весьма благодарны, если мы приведем еще несколько небольших отрывков и несколько политипажей.
   В одном уездном городишке герои "Тарантаса" отправляются смотреть расположившийся поблизости цыганский табор. Сцена с цыганами написана живо, верно и занимательно.
   Нам не совсем нравятся рассуждения о русской литературе, не совсем бедные фразами, которые от частого употребления и применения то к литературе, то к живописи, то к музыке, смотря по надобности, давно уже сделались общими местами; но политипаж, изображающий русскую критику, очень хорош. Ниже мы его приведем, а теперь скажем несколько слов об этих рассуждениях. Рассуждения эти состоят в том, что век наш - век развращенный и продажный, что литература сделалась ремеслом, что "б наше продажное время поэзия разлагается на акции и восторг берется на откуп" (как это отзывается фразой!) и что, наконец, "наши даровитые писатели всегда удалялись и теперь удаляются от ее (то есть литературы) прикосновения". Какие же это даровитые писатели, которые удаляются от прикосновения нашей литературы? Никто не станет спорить, что Гоголь самый даровитый из современных наших писателей, а он пишет и печатает свои сочинения на русском языке, - следовательно, не удаляется от прикосновения нашей литературы, потому что мы не знаем другого прикосновения автора к литературе, как чрез издание своих сочинений; был жив Лермонтов, и он печатал свои сочинения; почитаем мы даровитым писателем графа Соллогуба, и вот мы имеем честь говорить о его новом сочинении, напечатанном в Петербурге на русском наречии; недавно еще с душевным прискорбием имели мы случай читать (в 1-м No "Иллюстрации") несколько строк графа Соллогуба под названием "Записки петербургского жителя" и описали в фельетоне новый альманах "Вчера и сегодня", составленный графом же Соллогубом. Известен нам и всей русской публике за даровитого писателя князь В. Ф. Одоевский - и он, если не щедро, то и не совсем редко, дарит русскую литературу своими сочинениями и недавно еще издал полное их собрание. Наконец, есть у нас еще несколько более или менее даровитых писателей, которых мы именно потому и знаем, что они пишут и печатают. Даровитых же писателей, удаляющихся от прикосновения литературы, то есть не печатающих своих сочинений, мы не знаем, без всякого сомнения, именно потому, что они не печатают своих сочинений, но в таком случае что же ручается за их даровитость и можно ли их называть даже писателями?..
   Мы нисколько не хотим сказать, чтоб нельзя было сделать упреков нашей литературе и найти в ней сторон прискорбных. Но, сбираясь делать упреки, выставлять черные стороны, нужно прежде всего хорошенько знать дело, иначе можно попасть в презабавный и странный просак в деле, по-видимому самом простом и очевидном. В этом случае, как и во многих других, картинка совершенно убила текст, и мы не можем не поделиться ею с читателями.
   Заметьте: в этой картинке русские мужики и ребятишки смотрят на пляшущую особу с диким любопытством и даже некоторым ужасом; так и должно быть, потому что как же иначе может смотреть русский мужик на критику, какова бы она ни была. Какая изумительная верность даже в мельчайших подробностях!..
   За этой картинкой следует другая, изображающая крестьянское семейство, слушающее слепого старика, "передающего нараспев чудные предания, полные огня и молодости". Если вы и не встречали подобных картин в русских избах, то всё-таки полюбуетесь чудным карандашом даровитого художника.
   Глава XII называется "Печорский монастырь". Она начинается словами: "Если вам когда-нибудь придется быть в Нижнем Новгороде, сходите поклониться Печорскому монастырю" - и оканчивается словами: "Поверьте мне: если вы будете в Нижнем Новгороде, сходите помолиться в Печорский монастырь". Следующая глава называется "Помещик", в ней замечательного более.
   
   "Тарантас медленно катился по казанской дороге. Иван Васильевич презрительно поглядывал на Василия Ивановича и мысленно бранил его самым неприличным образом.
   - О дубина, дубина, - говорил он про себя, - самовар бестолковый, подьяческая природа, ты сам не что иное, как тарантас, уродливое создание, начиненное дрянными предрассудками, как тарантас начинен перинами. Как тарантас, ты не видал ничего лучше степи, ничего далее Москвы. Луч просвещения не пробьет твоей толстой шкуры. Для тебя искусство сосредоточивается в ветряной мельнице, наука в молотильной машине, а поэзия в ботвинье да в кулебяке. Дела тебе нет до стремления века, до современных европейских задач. Были бы лишь у тебя щи, да баня, да погребец, да тарантас, да плесень твоя деревенская. Дубина ты, Василий Иванович! И бедные мои путевые впечатления погибают от тебя: я просил тебя остаться в Нижнем, дать мне время все обегать, всё осмотреть, всё описать. Куда! "Ярмарка, - говорил ты, - еще не началась. Монастырей и церквей и в Москве много, там бы успел насмотреться. А теперь, батюшка, не прогневайся, некогда: Авдотья Петровна дожидается. Мужички давно встречу заготовляют. Жнитво на дворе. Староста Сидор хоть и толковый мужик, на него положиться бы и можно, да вдруг запьет, мошенник; русский человек не может быть без присмотра. Авдотья Петровна хозяйство, правда, понимает, ну да иной раз, известно, надо и прикрикнуть, и по зубам съездить, а для женщины всё-таки это дело деликатное". Словом, садись Иван Васильевич. Ступай, не останавливаясь. Тарантас-то чужой. Да и везут-то тебя в долг.
   При таком грустном воспоминании Иван Васильевич почел нужным вступить с Василием Ивановичем в дипломатический разговор.
   - Василий Иванович!
   - Что, батюшка?
   - Знаете ли, о чем я думаю?
   - Нет, батюшка, не знаю.
   - Я думаю, что вы - славный хозяин".
   
   Дипломатический разговор продолжался довольно долго. Как Иван Васильевич, так и Василий Иванович с своей стороны насказали здесь много разных вещей.
   Иван Васильевич сказал:
   "Да, между крестьянами и дворянством существует у нас какая-то высокая, тайная, святая связь, что-то родственное, необъяснимое и непонятное всякому другому народу".
   Василий Иванович сказал:
   "Немцы и французы жалеют об нашем мужике: мученик-де, говорят, а глядишь, мученик-то здоровее, и сытее, и довольнее многих других. А у них, слыхал я, мужик-то уж точно труженик; за всё плати: и за воду, и за землю, и за дом, и за пруд, и за воздух, за что только можно содрать - плати аккуратно. Голод, пожар - всё равно. Плати, каналья! Ты - вольный человек. Не то вытолкают по шеям - умирай с детьми, где знаешь".
   В главе "Купцы" есть черты превосходные. Разговоры их о делах и торговле за самоваром очень ловко подслышаны и верно переданы.
   Но мы лучше перейдем к истории Василия Ивановича и представим читателям сцену, которая решила участь этого пожилого помещика:
   
   "Когда Василию Ивановичу наступил шестнадцатый год, он отправился в Казань на службу... Тогда недавно только образовались новые штаты по указу о губернских учреждениях. Василий Иванович служил несколько времени в канцелярии наместника, но, как еще поныне говорится в губерниях, для одной только pour le proforme. {для вида (франц.)} В самом деле, не оставаться же столбовому дворянину, хоть безграмотному, недорослем. К военной службе Василий Иванович имел мало наклонности, тогда как совершенная праздность вполне согласовалась с его способностями и привычками. В то же время вкусил он удовольствия светской жизни и стал удивительно отличаться на балах. Никто ловче его не прохаживался в матрадуре, монимаксе, куранте или Даниле Купере. Иногда, в небольшом кругу, отхватывал он, по просьбе дам, и казачка, что всегда сопровождалось громкими изъявлениями удовольствия. Подобный случай решил даже участь его навсегда. Как-то, на именинах у прокурора, просили его пройти любимый обществом танец вместе с молодой дочерью отставного секунд-майора Крючкина. Девушка долго жеманилась, но, как водится, по долгим убеждениям согласилась. Скромно опустив очи, зардевшись как маков цвет, она так мило подбоченилась, так легко начала подпрыгивать и влево и вправо, что сердце Василия Ивановича вздрогнуло и ноги едва не отказались. Но вдруг он оправился и с таким неистовым вдохновением пустился вприсядку, такие начал выделывать ногами штуки, что комната потряслась от рукоплесканий и некоторые подгулявшие собеседники начали даже притопывать и припевать, улыбаясь друг перед другом.
   Василий Иванович, задыхаясь, подошел к пристыженной от общего восторга красавице.
   - Ах! - сказал он. - Лихо изволите.
   Молодая девушка еще более зарделась.
   - Помилуйте-с, - отвечала она шепотом.
   Эти слова и этот вечер остались навсегда памятны и для Василия Ивановича и для Авдотьи Петровны".
   
   В главе XVII Иван Васильевич любовался "сельским праздником", где "дряхлые согнутые старики с серебристыми бородами шли осторожно около строений, поддерживаемые почтительными внуками. Молодые парни снимали перед ними шапки. Молодые женщины заботливо усаживали их на скамейки". Вообще в "Тарантасе" должно различать две стороны: сторону, списанную с натуры, и другую, противоположную ей. В первой всё живо, верно, остроумно, бездна превосходных заметок, во второй многое поверхностно, даже вовсе неверно, потому что нельзя же угадывать безошибочно. В русской избе непременно нужно быть, чтоб описать русскую избу, и какими прибаутками ни приправляйте рассказ старого служивого, как остроумно ни коверкайте слова, рассказ такой всё-таки не будет настоящим солдатским рассказом, если сами вы никогда не слыхали солдатских рассказов...
   Наконец путешественники добрались до Казани. Здесь началось с того, что Ивана Васильевича беспощадно надули татары.
   Следует глава XX и последняя: "Сон". Прежде нежели мы приступим к ней, нужно заметить, что Иван Васильевич представляется в романе мечтательным, донкихотствующим юношей, который заботится о России, незнаемой им, советует отправляться за остатками русской народности в избы и харчевни и вообще говорит нередко наяву такие нелепости, каких другому не увидать и во сне. Можете теперь представить себе, что же такой юноша мог увидеть во сне и какое широкое поле предстояло здесь фантазии автора... И автор не замедлил воспользоваться своим положением для окончательного обозначения характера Ивана Васильевича, в котором он хотел, кажется, осмеять всех этого рода юношей, мечтающих без знания дела о судьбах своей родины и тому подобных матерьях важных: сон Ивана Васильевича есть груда нелепостей, нагроможденных одна на другую с изобретательностию изумительною, с поразительным отсутствием малейших признаков смысла... Читатели согласятся с нами, когда прочтут эту главу... Но странно: "Сон" этот, которым заключается "Тарантас", не производит такого эффекта, какого, может быть, следовало ожидать... Читатель остается неудовлетворен: ему всё хочется для заключения одной из таких глав, какие находил он в начале "Тарантаса" и которые приводили его в совершенный восторг, каковы, например, "Встреча", "Отъезд", "Перстень" и проч. Вообще надо заметить, что "Тарантас" исполнен страниц превосходных, обнаруживающих сильный талант, меткую наблюдательность, чудную способность рассказа, уловляющего самые поразительные черты с непостижимою легкостию, и не чужд страниц слабых и странных. Первых особенно много в начале, вторых - в конце. Там, где дело касается чисто таланта - нечего говорить, кроме похвал, похвал и похвал, но где дело касается взгляда, тут можно во многом спорить с автором и даже во многом не соглашаться.
   Заключим нашу статью благодарностию книгопродавцу А. И. Иванову за превосходное издание "Тарантаса". Кто знает, как трудно у нас на Руси покамест выполнять успешно такие предприятия при всей готовности и усердии, кто знает, как мало у нас гравёров, способных резать политипажи хорошо и аккуратно (то есть не откладывая каждого рисунка на неопределенные, часто очень продолжительные сроки), и чего стоит у нас возня с гравёрами, печатниками и т. д., тот вполне оценит подвиг г. Иванова. Зато ему принадлежит честь первого истинно изящного и великолепного издания на Руси. Нельзя также не благодарить его за чрезвычайно умеренную (можно даже сказать - чрезвычайно дешевую) цену: "Тарантас", состоящий из тридцати пяти печатных листов в 4-ю долю, с пятьюдесятью с лишком большими, превосходными рисунками, стоит только, на слоновой бумаге, 5 р. сер., на веленевой - 4 р. сер. Это дешево неимоверно. А. Иванов обещал выдать "Тарантас" раньше, чем выдал; но от этого промедления читатели не проиграли, а, напротив, очень много выиграли, потому что текста сначала предполагалось не более двадцати печатных листов, выдано тридцать пять, а цена осталась та же... Вообще господин Иванов перейдет в историю русской книжной торговли с именем основателя у нас великолепных и истинно изящных изданий. Посмотрите: самое объявление о "Тарантасе" есть нечто необыкновенное, нечто небывалое на Руси. Какой громадный формат! Какое изящество! На огромном листе вы видите "Тарантас", запряженный Пегасом, и всё это в огромном размере, всё это мило, ловко, прекрасно!
   Отдадим должную справедливость и гравёру г. Е. Бернардскому, трудившемуся большею частию над гравированием рисунков к "Тарантасу": рисунки выгравированы с большою тщательностию и большим искусством и вообще доказывают, что г. Бернардский в настоящее время у нас едва ли не лучший гравёр на дереве.
   

    Дедушка Крылов. Книга для подарка детям. С портретом Крылова и картинками, изображающими сцены из его жизни. Картинки рисованы Г. Агиным; литографированы во французской литографии Поля Пети. Санкт-Петербург. В типографии К. Крайя. 1845. В 16-ю д. л. 108 стр.
   
   Видно, у нас на Руси укореняется прекрасный обычай дарить детей к празднику книгами, потому что к каждому большому празднику выходит огромное количество детских книг, и все они расходятся, чем издатели и поощряются к дальнейшим подвигам такого рода. Жаль только, что эти книги бывают большею частию плохи. Но вот книга, которую мы смело можем отрекомендовать для подарка детям ко светлому воскресенью: она написана не только правильным, но и живым языком, украшена премилыми картинками, издана очень красиво, а о занимательности предмета ее для детей нечего и говорить.
   Все русские дети знают и любят дедушку Крылова; стало быть, для них не может не быть в высшей степени интересна жизнь их любимого писателя, особенно так мило рассказанная. Притом в этой жизни есть много такого, что может быть для них полезно и поучительно. Еще большую занимательность сообщают этой прекрасной книге картинки, содержание которых взято из самого текста, то есть из жизни Крылова, и которые прекрасно нарисованы г. Агиным и литографированы в два тона во французской литографии Поля Пети. Здесь дедушка Крылов является детям то в домашнем быту, когда он любуется голубями, влетающими к нему в растворенные окна; то прогуливающимся в отдаленной части города, где с любопытством засматриваются на него дети; то в красивом чисто национальном костюме кравчего, как был одет дедушка в одном придворном маскараде; словом, выбор содержания для картинок очень интересен. Портрет, приложенный в начале, также очень хорош и сходен. Всё это, вместе с умеренною ценою,1 заставляет нас повторить, что "Дедушка Крылов" может быть весьма хорошим подарком, за который дети будут очень благодарны как тому, кто подарит эту книгу, так и ее издателю.
   
   1 Книга стоит 1 р. сер., с пересылкою 1 р. 25 к. и продается в Петербурге во всех книжных магазинах.
   

    Физиология Петербурга, составленная из трудов русских литераторов. Под редакцией Н. Некрасова. (С политипажами). Часть вторая. Санкт-Петербург, 1845. Издание книгопродавца А. Иванова.
   
   Вот и вторая часть этой любопытной книги, которая так хорошо развивает особенности и смешную сторону нашей жизни и которая может быть продолжаема до бесконечности. Эта часть составлена столь же верно с своим назначением и с таким же искусством, как и первая.
   Мы не станем здесь повторять назначение и цель этого издания, о которых уже говорили довольно подробно при разборе первой части. С некоторыми из статей этой второй части читатели знакомы уже по отрывкам, помещенным "Литературной газете". Нам остается еще поговорить об остальных статьях, из которых некоторые заслуживают особенного внимания.
   Первая статья называется "Александрийский театр"; она написана театралом ex officio {по должности (лат.)} и полна замечаний верных, здравых и дельных. В России только два большие народные театра, которые являются представителями русского драматического и сценического искусства, - театр в Петербурге и театр в Москве. Автор статьи для ознакомления читателей с направлением и средствами того и другого театра необходимо должен был провесть между ними параллель - и провел ее с тонкой наблюдательностию, с тактом человека знающего и глубоко посвященного в таинства того и другого. Он рассматривает Александрийский театр с трех сторон: со стороны действующих на его сцене - актеров, со стороны посещающих его - публики и, наконец, со стороны трудящихся для него - драматургов. Чтоб вернее отличить как развитие сценического искусства, так и влияние публики на петербургскую и московскую сцены, автор делает сравнение между двумя главными представителями обоих театров. Это сравнение так дельно и хорошо, что мы решаемся передать его в подлиннике:
   "Как Петербург в настоящее время есть представитель формального европеизма в России, так и петербургский русский театр есть представитель того же европейского формализма на сцене. К нему крепко приросли было формы классического сценизма - певучая декламация и менуэтная выступка. Классицизм передавался в нем от поколения к поколению - и от Дмитревского через Яковлева, Колосовых, Семенову дошел до господина Каратыгина и г-жи Каратыгиной, которые, особенно первый, впрочем поневоле повинуясь духу времени, были первыми замечательными отступниками от классического правоверия, взлелеявшего их. Это классическое время было блестящею эпохою русского театра в Петербурге: тогда в нем принимали живейшее участие и высшая публика столицы, и замечательнейшие литераторы того времени. Для него трудились сперва Сумароков, Княжнин, Фонвизин, а потом Озеров, Жандр, Гнедич и другие. Пушкин застал еще пышный закат классического величия русского театра в Петербурге - и какою допотопною древностию отзывается теперь содержание этих стихов и собственные имена, которыми они испещрены:
   
   Театра злой законодатель,
   Непостоянный обожатель
   Очаровательных актрис,
   Почетный гражданин кулис,
   Онегин полетел к театру,
   Где каждый, критикой дыша,
   Готов охлопать entrechat, {*}
   {* прыжок, антраша (франц.)}
   Обшикать Федру, Клеопатру,
   Моину вызвать - для того,
   Чтоб только слышали его.
   Волшебный край! там в стары годы
   Сатиры смелой властелин,
   Блистал Фонвизин, друг свободы,
   И переимчивый Княжнин;
   Там Озеров невольны дани
   Народных слез, рукоплесканий
   С младой Семеновой делил;
   Там наш Катенин воскресил
   Корнеля гений величавый;
   Там вывел колкий Шаховской
   Своих комедий шумный рой;
   Там и Дидло венчался славой...
   
   <...> В Москве развитие театра было гораздо свободнее, чем в Петербурге. Там классицизм но мог пустить глубоких корней; он царил на сцене потому только, что нечему было заменить его. Зато лишь только слово "романтизм" начало печататься русскими буквами, как классицизм сейчас же пал на московской сцене. Надо сказать, что певучая декламация и менуэтная выступка даже и во времена классицизма в Москве не были строго соблюдаемы. Мочалов, дебютировавший на сцене еще в 1818 году в классической роли Полиника, играл ее натурально, т. е. со всем не классически. В этом отношении Москва далеко опередила Петербург. И немудрено: всё, что касается строгости форм, условных приличий, перенимаемых от Европы, в Москве не могло иметь большой силы. Москва не гонится за формою и даже, гонясь за нею, не умеет строго держаться ее. Петербург, как известно, помешан на форме. Каратыгин (В. А.) первый решился на реформу, но на весьма умеренную в сущности; он долго оставался верен преданиям классицизма, под исключительным влиянием которого он был образован как артист. Но поездки в Москву, где являлся он на сцене, заставили его мало-помалу совсем отказаться от классической манеры. К этому способствовало еще и то, что классические пьесы совершенно перестали даваться даже и на петербургском театре, которым совсем завладели изделия так называемой романтической школы. От этого Каратыгин как артист много выиграл, потому что игра его сделалась гораздо естественнее. Но не бесполезно было для него то обстоятельство, что он образовался под исключительным влиянием классической манеры, потому что он через это привык во всяком положении сохранять ту картинность позы, то изящество формы, отсутствие которых не может заменить никакой талант, никакое вдохновение, хотя и они, в свою очередь, никак не могут заменить недостатка в таланте и вдохновении. Натура - главное достоинство сценического искусства, как и всякого другого искусства; но не должно забывать, что натура искусства совсем не то, что натура действительности, ибо первая приобретается искусством, а вторая дается даром. Всякий человек бывает естествен в своем обыкновенном разговоре; но из этого не следует, чтоб всякий человек мог быть естественным в разговоре на сцене. Даровитый актер должен обладать способностью быть естественным на сцене, но ему надо сперва развить ее учением и привычкою, чтобы она обратилась ему в натуру. Нам случалось видеть на сцене актеров, игра которых была тем отвратительнее, чем естественнее, как бы в доказательство, что естественность в искусстве должна быть изящною, художественною. В этом отношении Каратыгин истинный артист, сам создавший себе свои средства и умеющий вполне владеть ими. И этим ои обязан больше всего тому обстоятельству, что был воспитан в классической школе, которая не обращала почти никакого внимания на натуру, исключительно обращая его только на искусство. Но для многих это обстоятельство было гибельно: застигнутые врасплох новыми понятиями об искусстве, они вдруг лишились своего таланта, ибо то, что считалось в них прежде величайшим достоинством, вдруг стало величайшим недостатком; переучиваться для них было уже поздно, потому что классическая манера обратилась им во вторую природу. Каратыгин умел вовремя понять, что ему надо было совершенно изменить манеру своей игры, и хотя он не без борьбы, шаг за шагом, уступал этой необходимости, но тем не менее успел выйти с честью из борьбы между преданием и новейшими требованиями. Новое от него не ушло, и старое обратилось ему в пользу: уменье держаться на сцепе не только с приличием и достоинством, но и с изяществом, привычка не презирать никакими средствами, чтоб действовать на публику, обязанность беспрестанно учиться и тщательно приготовляться как к важной, так и к самой ничтожной роли - всё это обратилось у него во вторую природу. И по мере того как он отрешался от певучей декламации и менуэтной выступки (гусиным шагом, с торжественно поднятою дланью), он всё более и более брал верх над своим единственным соперником, г. Брянским - артистом с большим талантом, но который тщетно усиливался из декламации перейти в естественность и потому, в полноте сил своих, увидел себя пережившим свой талант. Молодые артисты тщетно стараются теперь приобрести себе талант для высокой драмы, копируя Каратыгина: они успевают усвоивать себе только его недостатки, не усвоивая ни одного из его достоинств, и таким образом без всякого злого умысла делают из своей игры карикатуру, более или менее злую, на игру Каратыгина. Они думают, что стоит только передразнить даровитого артиста, чтоб избавиться от труда изучать искусство и развивать собственные свои средства. Они не понимают, что Каратыгин никого не брал себе в образцы и много трудился, чтоб выработать себе собственную, только с его средствами сообразную манеру игры. Г-жа Каратыгина - артистка тоже с замечательным талантом, подобно своему мужу образовавшаяся в старинной классической школе, - тоже старалась сбросить с себя ее принужденную манеру, но достигла этого только до некоторой степени, потому что в трагедии у ней сохранились слишком рисующиеся позы, выкрикивания и взвизгивания, в комедии жеманность, а в том и другом - больше принужденности, чем естественности; но вообще в комедии она несравненно лучше, нежели в трагедии. Сам Каратыгин не имел столько отчаянных подражателей себе между молодыми артистами, сколько г-жа Каратыгина подражательниц между молодыми артистками, которым - надо отдать им в этом полную справедливость - вполне удалось передразнить и перекарикатурить все ее недостатки. И потому, когда на сцену появляется г-жа Каратыгина между своими подражательницами, вы невольно готовы принять ее за знатную даму, окруженную своим домашним штатом. Особенно бьются они из того, чтоб усвоить себе ее манеру держаться на сцене comme il faut, {как должно, прилично (франц.)} и добиваются только до ее жеманности. Очевидно, что они не рассчитывают того, что возможность держаться comme il faut на сцене условливается постоянною привычкою держаться comme il faut даже у себя дома, без гостей, даже наедине с самим собою. Чтоб дополнить характеристику г-жи Каратыгиной, мы должны сказать, что она так же совестливо, как и муж ее в продолжение своего сценического поприща изучала и так же отчетливо выполняла каждую роль, и большую и маленькую, и важную и ничтожную. Вследствие этого она может играть иногда лучше, иногда хуже, но никогда не может играть дурно.
   Что же касается до Каратыгина, нельзя вообразить актера, более влюбленного в свое искусство и в свою славу, более готового всем жертвовать для того и другого. Он не перестает с равным усердием и преданностию учиться и трудиться со дня своего вступления на сцену до сих пор и, вероятно, никогда не перестанет. Это труженик искусства. Он сделал для него всё, что позволили ему сделать его средства, и своей воле, своей страсти к искусству он обязан, конечно, более, чем своим средствам. Он почти всегда бывает превосходен там, где требуется от артиста преимущественно ум и искусство. Поэтому роль Лудовика XI в "Заколдованном доме" есть истинное торжество его, - он неподражаем в нем, и только отъявленное безвкусие может находить лучшими его ролями роли Гамлета и Отелло. Здесь мы не можем не напомнить публике Александринского театра, как дивно хорош ее любимый артист, когда появляется он на сцену в роли старого бургграфа, остановившись на ступеньках башни, и тихо, с достоинством, делает горькие упреки своему развратному внуку. Трудно представить себе что-нибудь прекраснее и грандиознее этой высокой худощавой фигуры столетнего старца, столь похожего на жильца другого мира, уже столь дряхлого телом, но еще бодрого и юного духом, еще закованного в железо... И такою является она во всё продолжение роли, исключая, однако ж, те места, где должна она возвышаться до драматического пафоса. Не говоря уже о том, что Каратыгин наделен от природы хорошим органом, голос его переходит в крик везде, где бы он должен был звучать страстью. Впрочем, мы далеки от мысли, чтобы Каратыгин как артист лишен был чувства. Нет, нельзя сказать, чтобы у него не было чувства. Кто видел его, например, в роли Джарвиса (в пьесе того же имени), тот должен помнить, как вел Каратыгин сцену, в которой он, готовясь к казни, устраивает будущую участь своей дочери; а кто это помнит, тот не скажет, чтобы у Каратыгина не было чувства. Но чувство и страсть - не всегда одно и то же; голос страсти часто бывает громок, но никогда не бывает криком; он действует на душу, а не на слуховые органы зрителя. Вообще если мы замечали чувство и теплоту в игре Каратыгина, это больше в ролях новой драмы и в ролях частных лиц. В ролях же трагических у него преобладает декламация, хотя по возможности близкая к натуре, но тем не менее декламация, за отсутствием страсти. Но там, где нужны живописные позы, ловкость, обдуманность, искусство, эффект, он почти всегда превосходен. В этом отношении Каратыгин вполне петербургский актер, первый и последний по своему таланту и удивительному умению, - первый потому, что на петербургской сцене теперь ему нет соперников; последний потому, что ему не предвидится наследников, тогда как у него были знаменитые предшественники... Чтоб показать всю разницу между петербургским и московским театром, стоит только провести параллель между двумя главными трагическими актерами обоих театров Мочалов не воспитывался ни в какой школе. Он вышел на сцену потому, что чувствовал в себе большой талант, и, никогда не рассуждая, никогда не давая себе отчета в своем искусстве, вышел прямо его преобразователем. В классической роли Полиника он обнаружил свежесть чувства и естественность игры, решительно чуждые классицизма. И в этом отношении он остался верен самому себе на всю жизнь. Но это он делал бессознательно, руководимый одним инстинктом своего таланта. Бурное вдохновение, пламенная, жгучая страсть, глубокое чувство, прекрасное лицо, голос, то громозвучный, то тихий, но всегда гармонический и мелодический, - вот все его средства. Рост его низок, фигура невзрачна, манеры не выработаны, искусства почти никакого. Он весь зависит от прихоти своего вдохновения; пробудилось оно в нем - и пораженный зритель созерцает великую тайну искусства, о которой не дает понятия никакая эстетика, никакая книга, которой нельзя передать словом, описанием. В минуты вдохновения манеры его исполнены благородства и изящества, самый рост его кажется выше. Но лишь оставило его вдохновение - и это уже совсем другой человек: зритель не видит ничего, кроме подергиваний плечами, хлопанья руками по бедрам, - словом, самых странных манер и самой странной (чтоб не сказать больше) фигуры; не слышит ничего более, кроме крику и крику. Эти метаморфозы иногда случаются по нескольку раз в продолжение одной и той же роли. Редко случается Мочалову выдержать равно всю роль от начала до конца - и, когда это случается, тут должно видеть одно торжество великого таланта, но не искусства. Редко случается, чтобы в продолжение целой роли, дурно играемой Мочаловым, не было хотя одной, если не двух, вспышек его могучего вдохновения, потрясающего толпу словно электрическим ударом. Редко, но случается, что иногда целую роль, от начала до конца, он играет невыразимо дурно. Поэтому равно правы как те, которые видят в нем великого актера, так и те, которые видят в нем бездарного, дурного актера. Мочалов не без замечательного успеха являлся и на петербургской сцене; но постоянным успехом он здесь пользоваться не мог бы: публика Александрийского театра не могла бы быть снисходительной к его недостаткам ради его достоинств. Москва всегда любила Мочалова и охотно прощала ему его недостатки за его вдохновенные мгновения. Слишком немногие из москвичей не могут простить ему его недостатков как артиста; но чем ожесточеннее восстают они против них, тем более этим самым выказывают свою любовь и свое уважение к его таланту. Каратыгин пользовался огромным успехом на московской сцене; но в каждый новый приезд его увеличивалось число порицателей его таланта. Постоянным успехом на московской сцене он так же не мог бы пользоваться, как Мочалов на петербургской. Из этого ясно видно, что в Москве требуют от артиста исключительно вдохновения; в Петербурге - искусства и формы. Собственно, Мочалов не актер, не артист, но вдохновенная пифия, прорицающая тайны искусства, когда она одушевлена мучащим ее восторгом, и говорящая невпопад, когда она чувствует себя в спокойном расположении духа; Каратыгин - актер и артист вполне, который всегда готов к своему делу, всегда одинаково хорош в нем. Оттого Мочалов после каждой роли, хорошо сыгранной, изнеможет на несколько дней; а Каратыгин в сырную неделю каждый день два раза является в большой трагической или драматической роли. Если б явился актер, который бы с бурным и страстным вдохновением Мочалова соединил трудолюбие, строгое, добросовестное изучение сценического дела и - результат всего этого - искусство Каратыгина, - тогда мы имели бы истинно великого актера.
   Вообще в сценическом отношении Петербург отличается от Москвы большим умением если не быть, то казаться удовлетворительным со стороны внешности и формы. Словом, сцена в Петербурге - больше искусство; в Москве она - больше талант".
   С такою же точностию взвешивает и определяет автор достоинства и средства каждого из главных артистов московской и петербургской сцены. Щепкина автор признает первым артистом в России по таланту, по сознательному труду и по любви к искусству - да и кто же не признает его таким? Вот что говорит он о петербургских комиках: "Г-н Мартынов - артист с большим и разнообразным талантом, хотя, к сожалению, пока только с комическим, то есть чуждым патетического элемента; г-н П. Каратыгин - актер односторонний, годный не для многих ролей, но также не менее весьма замечательный; г-н Сосницкий - очень ловкий и хорошо знающий сцену артист, который может не испортить никакой роли в легкой комедии или водевиле, даже не приготовляясь к ней...".
   От актеров автор переходит к публике. Московская публика, как и самые жители Москвы, стекающиеся со всех концов России пожить столичной жизнью без особенных целей, разнообразна, пестра во мнениях и требованиях, как и в костюме; у нее столько же вкусов и судей, сколько лиц, из которых она составляется, и мнения ее тянут искусство во все стороны, как лебедь, щука и рак в басне Крылова.
   В Петербурге совсем другая публика,
   

    Здесь цель одна для всех сердец! -
   
   и поэтому публика наша - "индивидуум, лицо; она не множество людей, но один человек, прилично одетый, солидный, ни слишком требовательный, ни слишком уступчивый, человек, который боится всякой крайности, постоянно держится благоразумной середины, наконец, человек весьма почтенной и благонамеренпой наружности". На нее сцена действует электрически:
   "Зато если в Александрийском театре хлопают, то уже все; если недовольны, то опять все. Ни драматический писатель, ни актер, если они люди сметливые, не рискуют попасться впросак: один пишет, другой играет всегда наверняка, зная, чем угодить своей публике. Признательность к заслуге - это свойство благородных душ - составляет одну из отличнейших черт в характере александрийской публики: она любит своих артистов и не скупится ни на вызовы, ни на рукоплескания. Она встречает громом рукоплесканий всех своих любимцев, от Каратыгина до Григорьева 1-го включительно. Но тут она действует не опрометчиво, не без тонкого расчета, и умеет соразмерять свои награды соответственно с заслугами каждого артиста, как следует публике образованной и благовоспитанной. Так, например, больше пятнадцати раз в один вечер она не станет вызывать никого, кроме Каратыгина; некоторых же артистов она вызывает за одну роль никак не больше одного раза; но среднее пропорциональное число ее вызовов постоянно держится между пятью и пятнадцатью; по тридцати же раз она очень редко вызывает даже самого Каратыгина. Аплодирует же она беспрестанно; но это не от нерасчетливости, а уж от слишком очевидного достоинства всех пьес, которые для нее даются, и всех артистов, которые трудятся для ее удовольствия. Но если, что очень редко, артист не сумеет сразу приобрести ее благосклонности - не слыхать ему ее рукоплесканий".
   Наконец дело доходит и до драматургов. Здесь очень метко и определительно развит постепенный ход драматизма на александрийской сцене:
   "Прежде всего мы должны сказать, что в отношении к своему репертуару Александрийский театр уже вполне заслуживает названия театра всемирного, всеобъемлющего. Классицизм и романтизм, Расин и Шекспир, Озеров и Шиллер, Мольер и Скриб, трагедия и комедия, драматическое представление и водевиль, шестистопные ямбы и вольные стихи, настоящая проза и рубленая проза - всё это без всякой парциальности, со всевозможным радушием принимается на сцену Александрийского театра, и всё это при встрече на ней одного с другим не обнаруживает ни малейшего удивления. А русские пьесы - какое разнообразие! Пьесы исторические, пьесы патриотические, пьесы, переделанные из романов, из повестей, пьесы оригинальные, пьесы переведенные, пьесы, переделанные с французского на русские нравы! А герои пьес: и Александр Македонский с пажами и турецким барабаном, и Ломоносов, и Державин, и Сумароков, и Тредьяковский, и Карл XII, и Елизавета Английская, и Федосья Сидоровна, и Сусанин... Не перечесть всего!
   Надобно сказать, что как репертуар Александрийского театра, так и самый Александрийский театр получил определенный характер, в каком мы его теперь видим, только в недавнее время. До 1834 года он представлял собою зрелище бесплодной борьбы классицизма 4с романтизмом - борьбы, в которой всё-таки перевес был на стороне первого, и Каратыгин даже в ультраромантических пьесах играл больше классически, чем романтически. Но с 1834 года, с появления г. Кукольника на поприще драматического писателя, Александрийский театр быстро начал наклоняться к романтизму, а с 1838 года, с появления г. Полевого на драматическом поприще, он сделался решительным ультраромантиком, потому что с этого времени окончательно установился характер нашей новейшей драматургии в том виде, в каком мы теперь ее видим. До того времени на драматическое искусство смотрели с уважением немножко мистическим; Шиллер, и особенно Шекспир, казались всем недосягаемо великими образцами. Но с этого времени драматическое искусство сделалось фабрикацией), с простыми станками и с паровыми машинами, смотря по запросам; Шиллер и Шекспир стали нам по плечу, и написать драму не хуже шиллеровской или шекспировской сделалось для нас легче, чем написать по заказу исторический роман или и самую историю, потому что драма требует меньше времени и может быть состряпана к любому бенефису, если бенефициант позаботится заказать ее сочинителю за месяц до своего бенефиса. Что г. Кукольник - человек с дарованием, против этого никто не спорит; но также достоверно и то, что многочисленность произведений он предпочитает их достоинству и скорость в работе предпочитает обдуманности плана, характеров, отделке слога, потому что всё это требует много времени. Надежда на свой талант и на невзыскательность публики отдаляет от г. Кукольника всякое сомнение в успехе. Г. Полевой пошел гораздо далее г. Кукольника; он решил, что совсем не нужно иметь ни призвания, ни таланта к драматическому искусству для того, чтоб с успехом подвизаться на сцене Александрийского театра. К сожалению, он нисколько не ошибся в своем расчете, и так как г. Кукольник в последнее время реже и реже является на сцене, а г. Полевой всё чаще и чаще пожинает на ней драматические лавры, то г. Полевой и считается теперь первым драматургом Александрийского театра. Но он не один фигурирует и красуется на ней; восторг и удивление публики разделяет он с г. Ободовским. Г. Ободовский некогда был замечен по его отрывочным переводам стихами шиллеровского "Дон Карлоса". Тогда отрывок доставлял сочинителю известность, а иногда и славу. Но в последнее время г. Ободовский уступает многочисленностию и скороспелостию своих драматических переделок разве только г. Полевому. И если нельзя не завидовать лаврам этих достойных драматургов, то нельзя не завидовать и счастию публики Александрийского театра: она счастливее и английской публики, которая имела одного только Шекспира, и германской, которая имела одного только Шиллера, - она в лице гг. Полевого и Ободовского имеет вдруг и Шекспира и Шиллера! Г. Полевой - это Шекспир публики Александрийского театра; г. Ободовский - это ее Шиллер. Первый отличается разнообразием своего гения и глубоким знанием сердца человеческого; второй - избытком лирического чувства, которое так и хлещет у него через край потоком огнедышащей лавы. Там, где у Полевого не хватает гения или оказывается недостаток в сердцеведении, он обыкновенно прибегает к балетным сценам и, под звуки жалобно-протяжной музыки, устроивает патетические сцены расставания нежных детей с дражайшими родителями или верного супруга с обожаемою супругою. Там, где у Ободовского иссякает на минуту самородный источник бурно-пламенного чувства, он прибегает к пляске, заставляя героя (а иногда и героиню) патетически-патриотической драмы отхватывать вприсядку какой-нибудь национальный танец. Обвиняют г. Ободовского в подражании г. Полевому; но ведь и Шиллер подражал Шекспиру! Обвиняют г. Полевого в похищениях у Шекспира, Гёте, Мольера, Гюго, Дюма и прочих, но это не только не похищения - даже не заимствования: известно, что Шекспир брал свое, где ни находил его; то же делает и г. Полевой в качестве Шекспира Александрийского театра. Г. Полевой пишет и драмы, и комедии, и водевили; Шекспир писал только драмы и комедии: стало быть, гений Полевого еще разнообразнее, чем гений Шекспира. Шиллер писал одни драмы и не писал комедий: г. Ободовский тоже пишет одни драмы и не пишет комедий. Г. Полевой начал свое драматическое поприще подражанием "Гамлету" Шекспира; г. Ободовский начал свое драматическое поприще переводом "Дон Карлоса" Шиллера. Подобно Шекспиру, г. Полевой начал свое драматическое поприще уже в летах зрелого мужества, а до тех пор, подобно Шекспиру, с успехом упражнялся в разных родах искусства, свойственных незрелой юности, и, подобно Шекспиру, начал свое литературное поприще несколькими лирическими пьесами, о которых в свое время известил российскую публику г. Свиньин. Г. Ободовский, подобно Шиллеру, начал свое драматическое поприще в лета пылкой юности. Нам возразят, может быть, что Шекспир не прибегал к балетным сценам, Шиллер не заставлял плясать своих героев, - так, но ведь нельзя же ни в чем найти совершенного сходства; притом же балетные сцены и пляски можно отнести скорее к усовершенствованию новейшего драматического искусства на сцене Александрийского театра, чем к недостаткам его. После Шекспира и Шиллера драматическое искусство должно же подвинуться вперед - и оно подвинулось: в драмах г. Полевого с приличною важностию менуэтной выступки и в драме г. Ободовского с дробною быстротою малороссийского трепака, - в чем, сверх того, выразились и степенные лета первого сочинителя, и юность второго. Что же касается до несходств, их можно найти и еще несколько: Шекспир начал свое поприще несчастно - г. Полевой счастливо; Шекспир не обольщался своею славою и смотрел на нее с улыбкою горького британского юмора - г. Полевой вполне умеет ценить пожатые им на сцене Александрийского театра лавры; Шиллер был гоним в юности и уважаем в лета мужества - г. Ободовский был ласкаем и уважаем со дня вступления своего на драматическое поприще и т. д.
   Если б не усердие и трудолюбие этих достойных драматургов, русская сцена пала бы совершенно за неимением драматической литературы. Теперь она только и держится, что гг. Полевым и Ободовским, которых поэтому можно назвать русскими драматическими Атлантами. Обыкновенно они действуют так: когда сцена истощится, они пишут новую пьесу, и пьеса эта дается раз пятьдесят сряду, а потом уже совсем не дается. Так некогда утешал г. Ободовский публику Александрийского театра своею бесподобною драмою "Велизарий", а потом восхищал ее еще более бесподобною драмою "Русская боярыня XVII века"; а г. Полевой в особенности очаровывал ту же публику Александрийского театра двумя дивными произведениями своего творческого гения - "Еленою Глинскою" и "Ломоносовым", который был дан сряду девятнадцать раз в самое короткое время после своего появления; последние представления его были на масленице 1843 года. Был ли или будет ли он дан в двадцатый раз, мы этого не знаем; но вот мнение одной газеты по поводу этих многочисленных представлений "Ломоносова": "Дайте десять раз сряду пьесу, и она уже старая! Все ее видели, все наслаждались ею, и занимательность пропала! А пусть бы играли ту же пьесу два раза в неделю, она была бы свежа в течение года. Вот придет масленица, и к посту пьеса превратится в демьянову уху". Мы не совсем согласны с этим мнением: прекрасное всегда прекрасно, сколько раз ни наслаждайтесь им; "Горе от ума" и "Ревизор" никогда не превратятся в демьянову уху, хотя счету нет их представлениям и хотя они никогда не были масленичными пьесами. Для пьес же вроде "Русской боярыни XVII века" и "Ломоносова" очень важно быть представленными девятнадцать раз в продолжение двадцати дней...
   "Елена Глинская" г. Полевого есть пародия на шекспировского "Макбета" с заимствованиями из романа Вальтера Скотта - "Замок Кенильворт", "Ломоносов" г. Полевого переделан из романа "Биография Ломоносова", написанной г. Ксенофонтом Полевым. "Параша Сибирячка" заимствована из старинного романа г-жи Коттен "Елизавета Л. (Лупалова), или Несчастие семейства, сосланного в Сибирь и потом возвращенного, истинное происшествие". "Смерть и честь!" - переделана из повести Мишеля Масона "Песчинка". Но конца не было бы нашим указаниям источников, из которых черпал г. Полевой при фабрикации своих драматических представлений. В этом случае он далеко обогнал известного в нашей литературе драматического заимствователя Княжнина. Соперничествуя с иностранными славами, г. Полевой нисколько не хочет уступить по крайней мере в плодовитости, если не в таланте, и нашим туземным славам, и один совмещает в себе и Ильина, и Иванова, и князя Шаховского. Словом, это Сумароков нашего времени, столь же многосторонний, плодовитый, деятельный и столь же даровитый, как и Сумароков семидесятых годов прошлого столетия - сей трудолюбивый отец российского театра".
   Русского водевиля автор не признает: по его мнению, это приемыш нашего драматического искусства, и вот как он изображает русский водевиль.
   "Если верить нашим драмам, - говорит он, - то можно подумать, что у нас на святой Руси все только и делают, что влюбляются и замуж выходят за тех, кого любят, а пока не женятся, всё ручки целуют у своих возлюбленных. И это зеркало жизни, действительности, общества!.."
   С кого они портреты пишут, Где разговоры эти слышат? А если и случалось им, Так мы их слышать не хотим!
   Вот эффекты, которыми, по мнению автора, пользуются наши драматурги для возбуждения восторга публики.
   Вообще вся статья написана дельно, умно и занимательно, отличается оригинальным взглядом на свой предмет, и ее читаешь с большим удовольствием, хотя во многом, может быть, нельзя совершенно согласиться с автором.
   Вторая статья "Чиновник" написана стихами г. Некрасовым. Если это не полная физиология чиновничьей жизни, не совсем определенный очерк его побуждений, надежд, степени нравственного развития, то в ней всё-таки встречается много верных черт низшего слоя служебников, которых жизнь ограничивается рождением, ежедневной работой в присутственном месте и, наконец, весьма обыкновенной смертью.
   Вот тип такого чиновника. <...>
   А вот и краткая его биография:
   
   Был с виду прост, держал себя сутуло,
   Смиренно всё судьбе предоставлял,
   Пред старшими подскакивал со стула
   И в робость безотчетную впадал,
   С начальником ни по каким причинам, -
   Где б ни было, - не вмешивался в спор,
   И было в нем всё соразмерно с чином -
   Походка, взгляд, усмешка, разговор.
   Внимательным, уступчиво-смиренным
   Был при родных, при теще, при жене,
   Но поддержать умел пред подчиненным
   Достоинство чиновника вполне;
   Мог и распечь при случае (распечь-то
   Мы, впрочем, все большие мастера),
   Имел даже значительное нечто
   В бровях... Теперь тяжелая пора!
   С тех дней, как стал пытливостью рассудка
   Тревожно-беспокойного - наш век
   Задерживать развитие желудка,
   Уже не тот и русский человек.
   Выводятся раскормленные туши,
   Как ни едим геройски, как ни пьем,
   И хоть теперь мы так же бьем баклуши,
   Но в толщину от них уже нейдем.
   И в наши дни, читатель мой любезный,
   Лишь где-нибудь в коснеющей глуши
   Найдете вы, по благости небесной,
   Приличное вместилище души.
   
   Но мой герой - хоть он и шел за веком -
   Больных влияний века избежал
   И был таким, как должно, человеком, -
   Ни тощ, ни толст. Торжественно лежал
   Мясистый, двухэтажный подбородок
   В воротничках, - но промежуток был
   Меж головой и грудью так короток,
   Что паралич - увы! - ему грозил.
   Спина была - уж сказано - горбата,
   И на ногах (шепну вам на ушко -
   Кривых немножко - нянька виновата!)
   Качалося солидное брюшко...
   
   Сирот и вдов он не был благодетель,
   Но нищим иногда давал гроши
   И называл святую добродетель
   Первейшим украшением души.
   О ней твердил в семействе беспрерывно,
   Но не во всем ей следовал подчас
   И извинял грешки свои наивно
   Женой, детьми, как многие из нас.
   
   По службе вел дела свои примерно
   И не бывал за взятки под судом,
   Но (на жену, как водится) в Галерной
   Купил давно пятиэтажный дом.
   <. . . . . . . . . . . . . . . . .>
   Вид нищеты, разительного блеска
   Смущал его - приличье он любил.
   От всяких слов, произносимых резко,
   Он вздрагивал и тотчас уходил.
   К писателям враждой - не беспричинной -
   Пылал... бледнел и трясся сам не свой,
   Когда из них какой-нибудь бесчинной
   Ласкаем был чиновного рукой.
   За лишнее считал их в мире бремя,
   Звал книги побасенками: "Читать -
   Не то ли же, что праздно тратить время?
   А праздность всех пороков наших мать", -
   Так говорил ко благу подчиненных
   (Мысль глубока, хоть и весьма стара)
   И изо всех открытий современных
   Знал только консоляцию...
   
   <. . . . . . . . . . . . . .>
   
   В неделю раз, пресытившись игрой,
   В театр Александрийский, ради скуки,
   Являлся наш почтеннейший герой.
   Удвоенной ценой за бенефисы
   Отечественный гений поощрял,
   Но звание актера и актрисы
   Постыдным, по преданию, считал.
   Любил пальбу, кровавые сюжеты,
   Где при конце карается порок...
   И, слушая скоромные куплеты,
   Толкал жену легонько под бочок.
   
   Любил шепнуть в антракте плотной даме
   (Всему научит хитрый Петербург),
   Что страсти и движенье нужны в драме
   И что Шекспир - великий драматург, -
   Но, впрочем, не был твердо в том уверен
   И через час другое подтверждал, -
   По службе быв всегда благонамерен,
   Он прочее другим предоставлял.
   Зато, когда являлася сатира,
   Где автор - тунеядец и нахал -
   Честь общества и украшенье мира,
   Чиновников за взятки порицал, -
   Свирепствовал он, не жалея груди,
   Дивился, как допущена в печать
   И как благонамеренные люди
   Не совестятся видеть и читать.
   С досады пил (сильна была досада!)
   В удвоенном количестве чихирь
   И говорил, что авторов бы надо
   За дерзости подобные - в Сибирь!..
   
   Особенного внимания заслуживает статья г. Б<елинского> "Петербургская литература". Многим, может быть, окажется странною мысль отделять петербургскую литературу от общей русской литературы, но, прочитав вступление автора, каждый убедится, что он прав, показав особенный характер нашего литературного быта:
   "Если преимущественное гражданство того или другого города может иметь такое влияние на произведения великих талантов, которых назначение быть представителями национального духа, то из произведений талантов обыкновенных еще более видно, к какому из двух городов принадлежат эти таланты. В этом отношении существование петербургской и московской литературы еще менее подвержено сомнению, нежели существование русской литературы. Литературу какого-нибудь народа должно искать не в одних только произведениях великих талантов, но и в общей ежедневной производительности всех ее великих талантов, - это итог литературы, чистый приход ее, за вычетом расхода, последний результат ее внутренних процессов. Мир журналистики обыкновенно почти ничего не представляет для таких итогов, потому что все произведения необыкновенных талантов, помещаемые в журналах, потом издаются особо, а всё остальное в журналах имеет интерес современный, следовательно относительный. И, однако ж, это нисколько не отрицает влияния журналов на ход общественного образования и просвещения, а следовательно и их важности. И потому журналистика составляет важную сторону всякой литературы. Обыкновенные таланты, часто столь неважные в глазах потомства, весьма важны для своих современников, - они имеют на них большое влияние, потому что служат посредниками между толпою и гениальными писателями, приближая новые идеи, порождаемые великими писателями, к понятию масс.
   С этой точки зрения на литературу вообще разница между петербургскою и московскою литературою довольно велика".
   Вся эта статья исполнена глубокой и горькой истины, и мы душевно сожалеем, что можем сделать из нее только весьма немногие выписки:
   "...Московский университет дает особенный колорит читающей московской публике, потому что его члены, и учащие и учащиеся, составляют истинный базис московской публики. Поэтому в Москве больше, нежели где-нибудь в России, молодых людей, способных принадлежать науке и литературе. Значительная часть учителей, переводчиков, журнальных сотрудников, равно как и служащих по гражданской части в Петербурге, переселенцы из Москвы. Оно и немудрено: по литературе, как и по службе, Москва не представляет достаточно обширного поприща деятельности для желающих что-нибудь делать. И потому те, которые лучше хотят "делать ничего", нежели "ничего не делать", спешат переселиться из Москвы в Петербург, боясь из людей, способных к делу, превратиться в людей, способных только говорить о деле.
   В Петербурге литераторами делаются случайно - не по призванию, не по страсти, даже не по способности, а по бедности и обстоятельствам, в Петербурге много периодических изданий и есть хоть какая-нибудь книжная торговля, - стало быть, нужны пишущие руки, и они вербуются где бог послал. Какой-нибудь юный департаментский чиновник, никогда не думавший сделаться сочинителем, потому что он никогда не был и читателем, знакомится нечаянно с каким-нибудь сочинителем, фельетонистом, рецензентом и в короткое время позволяет ему убедить себя, что и он может быть сочинителем не хуже другого. Чиновник сперва пишет в фельетонах о портных, цигарочных и помадных лавочниках, потом начинает пускаться в суждения о русской литературе, а наконец, и сам пишет повести, водевили, даже драмы и романы, - ведь это так легко! В Петербурге литературная известность дешевле пареной репы, - стоит только поработать несходнее в какой-нибудь газете, похожей на корзину, в которую всякий может сбрасывать, что ему угодно, или безвозмездно потрудиться в каком-нибудь журнале, который с каждым годом теряет по сотне подписчиков, - и хозяин этой газеты сейчас же объявит вас молодым литератором, подающим о себе блестящие надежды, а хозяин убогого и юродивого журнала сейчас же произведет вас в гении, хотя бы вы и просто способным на что-нибудь человеком никогда не были. От вас потребуют только навыка выражаться общими местами современной журналистики, - навыка, который приобрести гораздо легче, нежели порядочно выучиться грамоте. Оттого литераторов в Петербурге тьма-тьмущая. Потом от вас потребуют, чтобы вы хвалили и прославляли своих и бранили чужих. Этому выучиться тоже легко. В Москве, если вы рецензент или критик и нападаете на сочинения какого-нибудь писателя, - в Москве не только публика, но и сам этот писатель может понять, что вы действуете так не по личному предубеждению, не по низким расчетам, а по убеждению, может быть, ошибочному, но тем не менее искреннему и честному. В Петербурге этого решительно не понимают. "Что я ему сделал? За что он меня обругал? - говорит тот сочинитель, о книге или статье которого вы отозвались неблагосклонно. - Я его всегда хвалил; да из чего и ссориться нам, - ведь я пишу совсем в другом роде, нежели в каком он пишет, и мешать ему не могу". Любовь к истине, святость убеждения, способность оскорбляться книгою или статьею за оскорбление, нанесенное ею эстетическому чувству или здравому смыслу, - обо всем этом почти никто и не хочет знать. И между тем в Петербурге нет ни одного писаки, который бы не толковал больше всего о добросовестности, благонамеренности, любви к науке и усердии к успехам русской литературы, и часто об этом громче других кричит иной сотрудник, переменивший несколько хозяев и каждому из них изменивший по нескольку раз. В Москве пишущие люди щекотливы в деле их убеждений и их репутации. Оскорбленный вами печатно, московский литератор не подружится потом с вами за бутылкою шампанского. Непамятозлобивость и вообще способность прощать врагов при первой выгоде сделать это есть одна из самых замечательных добродетелей петербургских литераторов. В Москве люди противоположных убеждений не любят сходиться между собою даже и в простых житейских отношениях. И, по нашему мнению, источник подобного поведения столь же похвален, сколько его крайность может заслуживать порицания. Эту привычку некоторые из московских литераторов сохраняют и в Петербурге - и зато здесь смотрят на них как на нравственных чудовищ и уродов, потому что здесь важны только отношения, а отнюдь не убеждения".
   Что изображено в этом отрывке общими чертами, что передано словами, то в другой статье - "Петербургский фельетонист" г. П<анаева> - принимает кровь и плоть и является в действии. Статья эта будет многими прочтена с удовольствием.
   Мы не упоминаем об "Лотерейном бале" и "Омнибусе", потому что эти статьи знакомы уже нашим читателям.
   Надо сознаться, что эта вторая часть "Физиологии Петербурга" лучше первой и полнотою и большей обдуманностию и верностию статей, - по всему видно, что это издание, если будет продолжаться, должно совершенствоваться с каждой новой книжкою. Политипажи сделаны прекрасно, издание роскошно, а главное, дешево, и это много пособит распространению книги в публике. За одно можно упрекнуть эту вторую часть: корректура ее держана очень небрежно.
   

    1846
   
   Новоселье, часть третья. Санкт-Петербург. 1846. Издание Александра Смирдина. В 8-ю д. л., 506 стр.
   
   "У меня есть приятель, которого я уважаю от души. Не заботясь о том, что волнует людей, он только думает об обеде". Обед у него всегда удивительный; обедают обыкновенно девять человек; десятым бы он родного отца не пустил. "Как-то на днях я у него обедал. <...> Тут был и англоман Ч., и ученый С, и вечно веселый Б., и алхимик О., и художник Г., и литератор С, и ветеран петербургских гастрономов, мудрец по учености, художник по влечению, тот, чья душа забыла состариться с годами. Об обеде и говорить нечего - хозяин был доволен". После обеда развалились по разным кушеткам и креслам и закурили; но скоро собеседники мои разошлись; кого увлек преферанс, кого бильярд. Я остался один. Оставшись один, сам не знаю отчего, вспомнил я об милой княжне и начал об ней думать. "Я не влюблен в нее. Она княжна древнего рода, мать ее штатс-дама... вся петербургская знать ей сродни; у ней так много брильянтов, она так недоступно величава, так холодна и так богата. <...> Я не влюблен в нее... я боюсь ее...",мы с ней большие приятели, говорим, по обыкновению, о пустяках. До сих пор я до нее самой не добрался. Жизнь ее, мысли, чувства, душа - всё это загадка... "Мне иногда кажется, что в этой женщине должны быть два существа: одно ангел, другое кукла. Куклой она, может статься, старается быть. Но, кто знает, найдется, может быть, человек, для которого она захочет быть ангелом. <...> Бог знает, куда бы унесли меня мои мечтания", если б не пришел хозяин и не стал звать меня на бал: "Может быть, вы и увидите там кого-нибудь... понимаете?.. " - прибавил он, щуря левый глаз. "Я повиновался, и через несколько времени мы уже подъезжали к иллюминованному подъезду великолепного дома". Бал как бал. Кареты, кучера, цветы, ливреи, ковры, обнаженные плечи, люстры, мундиры и фраки. Душно, жарко. Я стал в уголку танцевальной залы, где танцы обращались в давку; "недалеко от меня стояла княжна, бледная, с развитыми локонами". Она посмотрела на меня так, как никогда не смотрела. Я бросился к ней. "Она танцевала с адъютантом, которого светская молва давно уже провозгласила ее женихом. Я знал его за эгоиста с приятной наружностью и вялой душой; я боялся его для княжны". Я притаился за ними и начал прислушиваться. Они говорили о любви, о супружестве. "Он говорил, что женщина должна быть во всем свободна; что одно влечение сердца может быть ей законом; что муж не должен быть взыскателен, если только приличие соблюдено и свет не восстает и не злословит. Княжна отвечала с какой-то грустной покорностью. Мне стало холодно, я хотел бежать. Но кадриль кончилась; я взглянул на красавицу, и мне показалось, что она зовет меня, манит к себе ласковым, обворожительным взором. Я подошел и низко поклонился.
   - Я, кажется, - сказала она едва внятно, - танцую с вами следующую.
   - Если вы не забыли вашего обещания, - отвечал я, хотя и не думал ее ангажировать". Потом я стал бродить по гостиным. Куда я пи подходил, везде слышал разговор о свадьбе княжны с адъютантом. "Не зная, что делать, я подошел к большой картине, висевшей на стене. Картина изображала Орлеанскую деву, в полном вооружении, перед образом; свеча, стоявшая на столе, освещала ее лицо... темные кудри вились по плечам... она молилась... Желая узнать имя живописца, я нагнулся ближе к рамке, уперся рукою в стену. Вдруг обои раздвинулись, и я увидел небольшую потаенную дверь. Как не заметил я ее! Куда ведет этот выход? Сердце мое стукнуло от предчувствия. Дверь тихо отворилась... я вошел в маленькую комнату, обитую голубым штофом и слабо освещенную дрожащим сиянием алебастровой лампады. В углублении рисовалась знакомая мне тень и слышались рыдания. "Что с вами?" - закричал я и бросился вперед". "Вы меня презираете?" - сказала она.
   
   "- Неправда, - воскликнул я.
   - Не извиняйтесь. Зачем? Иначе и быть не могло. Вы видели существо холодное, бездушное; вы приняли меня за то, чем я должна быть. Вы не виноваты. Однако мне жаль оставить вас в заблуждении. Выслушайте меня. Поймите меня, простите меня. Я никогда не была ребенком; я родилась в гостиной. Когда я еще была маленькая, меня уж наряжали и водили после обеда показывать гостям. Потом выучили меня танцевать и возили на детские балы, где я уже знакомилась с большим светом в маленьких размерах. Я плакала, когда другие дети были лучше моего одеты, когда я не танцевала с сыновьями важных и богатых отцов; я охорашивалась, вертела плечиками; я хотела ужо нравиться; я смеялась над дурными экипажами, над старомодными платьями, над безобразием, над бедностью; я гнушалась всего, что не льстило моему самолюбию; я но умела еще любить, а уже умела презирать. За мной следила, как тень, французская гувернантка, которая заставляла меня держаться прямо, не говорить громко, не выражать моих мыслей и чувств и бог знает чему учила меня, потому что сама ровно, кажется, ничего не знала. Поймите, что я вам говорю... Я никогда не была ребенком. Я не знала ни первых ласок, ни детской свободы, ни душевного простора при созерцании природы. В городе, на даче, я везде привыкала к шуму, к светским толкам, которые я сперва и не понимала, но в этих толках было что-то завлекательное, ядовитое, так что других я уж и слушатьне хотела. Мне развратили воображение, моим чувствам не дали хода, мне испортили рассудок. И поверите ли, во мне, право, было много хорошего... я, кажется, могла бы сделаться хорошей женщиной. Зачем родилась я наследницей богатого имения? Когда я стала заметно подрастать, меня вдруг заперли на несколько лет и стали выдерживать для вступления в свет. Меня от всех прятали, не позволяли никаких удовольствий, ни любимых моих балов, ни театра, ни даже гуляний по Невскому проспекту. Мне вдруг отказали во всем, к чему я привыкла. Вступление в свет сделалось для меня минутой освобождения от несносного затворничества. Я думаю, узник в темнице не ожидает так своего помилования, как я ожидала моего первого выезда. Наконец пришла пора. Меня нарядили в белое платье, сказали, что говорить и что слушать, кому приседать и кому не кланяться, - словом, я готовилась к жизни, как актриса готовится к какой-нибудь роли. И приемы и слова - всё было заготовлено, всё было определено заранее".
   
   Я узнал, что и она меня любит, но "нам должно расстаться, - сказала она, - меня выдают за человека, которого я ненавижу... Матушка, родные, свет - все, все против нас!"
   
   "- Всё возможно! - воскликнул я пламенно.
   - Нет, - говорила она... задыхаясь и как бы изнемогая от внутренней борьбы... - Нет... один против их всех!.. ты не можешь одолеть, ты погибнешь. Я не отдам тебя им... Нет. Знаешь... лучше уж убежим... Убежим со мной на край света... подальше, подальше, чтоб они не могли бежать нам в погоню... чтоб и следа не могли найти, а то, я знаю, они нас воротят, и тогда они разорвут нас на части. Пойдем скорей... Умрем, если надо... Но умрем вместе. У этой комнаты есть тайный выход... Мы еще успеем спастись. Скорей, скорей! Только... Слышишь ли... шаги... Они идут... идут... идут!.. - И, обезумев от страстного волнения, судорожно обвила она руки свои около моей шеи и повлекла меля за собой к потаенной двери. Вдруг дверь с треском растворилась, и у входа показалась маленькая старушка, княгиня, в токе, с перьями до потолка; за ней шел адъютант на цыпочках и толпились все родные княжны, все бальные гости..."
   
   Княжна упала в обморок. Я остолбенел от ужаса; волосы мои стали дыбом. Княгиня схватилась за нос и начала смеяться; за ней последовал адъютант и все, все прочие... Смех их наконец сделался так резок, так громок, что я не вытерпел - и проснулся. Кругом меня хохотали собеседники нашего холостого обеда.
   
   "- Ну, брат... порядочно ты выспался! - весело сказал мне проигравшийся хозяин. - Скоро одиннадцать часов. Мы все собираемся на бал... Не хочешь ли и ты с нами?
   - На какой бал? - закричал я так дико, что мои приятели снова рассмеялись.
   - Да проснись же, братец, - отвечал хозяин. - Нынче бал у старушки княгини Р... по случаю помолвки княжны с известным всему миру адъютантом.
   - Говорят, - подхватил кто-то из гостей, - оба так счастливы, что глядеть на них весело. И вообразите, какой странный случай: никто не знал, что они несколько лет влюблены друг в друга".
   
   Таково содержание новой повести графа Соллогуба "Бал (из записок Леонина)", которою открывается "Новоселье". За нею следует повесть г. Кукольника... "Старый хлам". Необходимо, хотя и выйдет плохой каламбур, сказать, что повесть вполне соответствует своему названию... Бывало, повести г. Кукольника из времен Петра Великого читались жадно, потому что отличались действительно многими достоинствами; мы первые с любопытством следили за ними и отдавали им полную справедливость в нашем журнале. Но или материал истощился (что, впрочем, едва ли основательно), или г. Кукольник разучился писать интересные повести, или уж, как говорит г. Голядкин-старший, просто случай вышел такой, - последние повести г. Кукольника из времен Петра Великого совсем не то, что первые; некоторые даже так бесцветны и скучны, что, читая их, беспрестанно думаешь, не раскрыл ли ошибкой какую-нибудь повесть г. Кукольника из жизни итальянских художников, - а известно, что такое повести г. Кукольника из жизни итальянских художников и в каких случаях могут быть они прописываемы врачами как надежное медицинское средство... Один почтенный отец семейства на смертном одре завещал своему сыну быть благонамеренным и не читать повестей из жизни итальянских художников, и на последнем настаивал даже гораздо сильней, чем на первом. Именно к такому разряду относится новая повесть "Старый хлам". Хоть имена в ней все русские, и действующие лица говорят о Петре, и событие отзывается истинным событием времен Петра Великого, но читатель читает и дочитывает (если только дочитывает) повесть в полном убеждении, что прочел повесть из жизни итальянских художников. Автор как будто сам предвидел такое плачевное обстоятельство и, чтоб хоть чем-нибудь резко оттенить свои лица, навел на них какой-то особенный семинарский колорит... Мы назвали колорит новой повести семинарским и сейчас покажем, почему так назвали. Вот, например, как говорит Мак-Стефенс (нужно заметить, что усилие г. Кукольника придать своим лицам оригинальность дошло здесь до того, что он даже Мак-Стефенсу, жившему в Лондоне и, сколько нам известно, никогда не бывшему в бурсе, придал тот же часто упоминаемый колорит), - вот как он говорит: "Умереть с голоду! <...> За то, что в тайниках природы я открыл ее новую силу... За то, что попечительная натура моими устами этой же столице, целому миру - изволит поведать одну из благодетельных тайн своих..." Лилла, дочь Мак-Стефенса, "купно" с матерью своею Бетси, носит на себе тот же колорит; даже на всем содержании повести лежит тот же колорит, и только "Иллюстрация", и в ней в особенности "Переписка", могут дать более ясное понятие о той новой, оригинальной манере писать, какую обнаруживает г. Кукольник с некоторого времени. Манера прекрасная, с которой нельзя не поздравить г. Кукольника: он в ней неподражаем!.. Но скажем несколько слов о содержании "Старого хлама". Петр Великий, в бытность свою в Лондоне, заказал Мак-Стефенсу паровую машину, оставив у него в науку двух русских молодых людей. Много времени прошло, пока машину успели привесть к концу; дочь Мак-Стефенса успела вырасти и расцвесть, а один из учеников, Иван Семепыч, успел в нее смертельно влюбиться. Но вот машина готова, уложена в ящики; Лилла, не любившая, впрочем, Ивана Семеныча, по приказанию отца вышла за него замуж, и вот уже счастливый Иван Семеныч с машиной, с молодой женой и старым дядькой Онисимом плывет в Россию; но буря разбила судно о скалы Швеции. Узнав, что он русский, его задерживают в одной крепости. Коменданту понравилась Лилла, и Иван Семеныч очутился в тюрьме, а Лилла сделалась комендантшею. Об Онисиме забыли. Долго шли переговоры о мире. Наконец трактат состоялся; надо было освободить пленных; все русские обрадовались и поспешили в отечество; один Онисим печален - барин его умер, изведен злыми людьми; но пусть он не печалится - г. Кукольник справедлив, и хоть не вполне восторжествует у него добродетель, но порок будет, непременно будет наказан. Вот Онисим решился отправиться в отечество и идет в последний раз поклониться могиле барина:
   
   "Издалече увидел он странное зрелище. На темени его (?) скалы шла веселая пирушка; офицеры угощали комендантшу, которая с матерью и детьми приехала с этой отвесной скалы поглядеться в бездну, полюбоваться видом красивой шкуны... Старик ожил, завидев чужих иа дорогой скале; быстро взошел по ступеням собственной работы и, как привидение, остановился посреди пирующих... Все смутились; Лилла отскочила на самый край скалы...
   - И после смерти не дает покоя! - сказал старик страшным голосом. - Марко Степаныч! (так переводил Онисим: Мак-Стефенс) Марко Степаныч! Где же твое проклятие?..
   - Проклятие... - успела вскрикнуть Лилла и оступилась. Бетси заметила опасность, бросилась к Лилле, схватила ее за платье, и преступная дочь увлекла преступную мать в бездну морскую... Офицеры бросились вниз; со шкуны отправили матросов, но море не отдало своих жертв. Во время общей суматохи один только Описим стоял покойно на скале; попутный ветер заиграл его длинными желтыми волосами; со шкуны в рупор позвали Онисима; он упал на могилу, поцеловал и перекрестил землю, и веселый, как будто в жизни с ним никогда ничего грустного не случилось, сел в родную лодку. Шкуна раскинула крылья и ушла, когда весь город с комендантом своим ожидали, не отдаст ли море Лиллы и Бетси".
   
   Ни тени мелодрамы! Естественно, оригинально, поразительно ново!.. И после того есть люди, которые осмеливаются тоже писать романы и даже нисколько не стараются в них подражать г. Кукольнику, а идут своей дорогой, понимая по-своему естественность, оригинальность, художественность... Чудаки! Недаром "Иллюстрация" удивляется их дерзости... Еще бы не удивляться!.. Бедные, они потчуют публику всё одним супом, - вначале суп, в середине суп, под конец суп... у них нет и на столько смысла, чтоб понять, что одно кушанье приестся; только г. Кукольник понял тайну романа и очень хорошо знает, что если сначала хорошо суп, так за ним всего лучше соус, а там жаркое, и так далее, и что в промежутках не худо чего-нибудь шипучего, трескучего, - вот тогда и выйдет роман хоть куда... Но, впрочем, тех, кто хочет знать подробный рецепт хорошего, истинно художественного, непогрешительного романа, отсылаем к "Иллюстрации".
   Доскажем содержание повести. Ящики с машиной прибыли в Россию, когда уже великого ее преобразователя не было на свете. Их свалили в сарай, наложили на дверь печать, приставили часового, и ящики простояли так до царствования императора Александра. Когда отперли сарай, нашли сгнившие куски дерева, перержавевшие железные колеса, поршни и шестерни. Уцелел только кусок пергамена, на котором не без труда разобрали, что "старый хлам" есть паровая машина, сделанная в Англии по заказу Петра, царя московского, в 177... последнего числа нельзя было разобрать.
   "Мой мячик" - статья г. Хмельницкого, из водевильных каламбуров составлена с примесью добродушного философствованья на манер известного русского философа г. Галича, - словом, статья, едва ли стоившая чести и один раз быть напечатанною, появляется в печати в нынешнем году уже во второй раз... В первый раз часть ее была напечатана в "Невском альманахе" на 1846 год... Для чего делаются такие вещи? Показалась ли издателю статья столько занимательною, что ее не худо и повторить?.. Но и в таком случае нет обычая печатать напечатанное, и притом в однородном издании и в том же году. Перепечатка в одном только случае имеет смысл - когда статья первоначально явилась в журнале, у которого нет читателей, да и то надо, чтобы она носила в себе полное оправдание своего вторичного появления. Или, как говорится на издательском-книгопродавческом наречии, "не хватило материальцу", при сильном желании сделать книгу потолще? Но нужно было подумать, что ведь если публика и не заметит, в чем дело, то ей укажут, и тогда толстота, из которой вы так хлопотали, - качество действительно почтенное, если произошло естественным образом, без насильственных мер, - вместо пользы обратится во вред книге... Другая статья того же автора - "Римский карнавал 1844 года" - не представляет ровно ничего нового, как большая часть дорожников и всяких путевых записок, издаваемых русскими путешественниками, большими охотниками доводить до всеобщего сведения, что они тоже путешествовали...
   Статья В. Луганского (Даля) "Русский мужик" - единственная статья в целой книге, которую можно прочесть не только один, но несколько раз с чрезвычайным удовольствием. Мы приведем несколько отрывков:
   
   "У помещика было заведено, что, кроме сухой и квашеной зелени и кореньев, все обрезки и оборки овощей солились, и солень эта шла для приправы, в людские щи; это привар хороший.
   Староста почесал голову, оглянулся на других ребят и сказал:
   - Да на что их мыть...
   - Как на что? Разве ты так, с песком, и будешь есть, как свинья?
   - Никак нет; оно бы, конечно, можно, власть ваша, батюшка; а не то так ребята говорят, хоть бы ее и вовсе, пожалуй, не солить... ведь квашенина есть...
   - Как так? Кто ж это говорит?
   - Да и все то же говорят, да оно, власть ваша, сударь, - я так только что сказал милости вашей. - Примолвка эта показывала, что сметливый староста сам начал догадываться, что он крепко заврался.
   - Это что ты, Феклистов, соврал? Разве у нас впервые так было заведено? А какие щи, скажи мне, лучше - на одной квашенине или с прибавкой солени?
   - Да, оно известно, конечно, с соленью щи как будто послаще будут, повкуснее.
   - Так что же, стало быть, вам лень собрать обрезки в одно место, свалить их в чан да посолить? Их лучше небось затоптать под ноги? А?
   Помещик берет старосту Феклистова за чуб; староста, высокий, здоровый и догадливый мужик, становится на колени, чтобы барину сподручнее было управляться, затем барин раскачивает голову Феклистова во все стороны слегка, без сердцов, спокойно и читает ему длинное наставление, какая польза вообще от овощей, как они поддерживают здоровье крестьян, которые без них иногда сидят на одном хлебе; напоминает ему, как мужики сначала ни за что не хотели разводить картофеля, называя его чертовым яблоком, как дворня в застольной кидала его под стол и тешилась тем, что его и собака не ест, - а как потом, через год, нельзя было уберечь гряд, таскали картофель сырой, неспелый, изрывали по ночам гряды, как свиньи, выкопав на гривну, а изгадив на рубль; припоминал ему, как в соседней деревне, и в другой, и в третьей была та же возня и как и теперь там крестьяне всю зиму едят в похлебке картофель; указал на разницу пищи между порядочными, хозяйственными крестьянами, у которых водится всякая всячина, - и упрямыми дураками, которые под предлогом недосуга не хотят разводить огородов, потому что у отцов и дедов их огородов не было, и лучше согласны сидеть на мякине, чем приняться за разводку овощей. Во всё это время помещик поматывал головой старосты кругом, против солнца, и хозяин головы этой, попав раз в лад и меру такого однообразного движенья, предупреждал его без труда, забегал головою вперед, так что рука помещика почти следовала за головою старосты, а не водила ее. Девять человек зрителей стояли спокойно и слушали, улыбаясь, довольно пристально, что говорил помещик.
   - Ну, понял ли ты всё, что я тебе говорил, Феклистов?
   - Понял, батюшка; как же не понять?
   - Расскажи же ты мне теперь всё это.
   Феклистов начал рассказывать по-своему, всё еще стоя на коленях; говорил с убежденьем и с уверенностью - иногда только немного сбивался, и помещик, подрав его как бы шутя за чуб, поправлял и заставлял переговаривать снова.
   - Хорошо. Скажи ж мне: в первый раз ты всё это от меня слышишь?
   - Нет, батюшка Степан Денисыч, не в первый, много слышали мы добра от вашей милости.
   - Рассуди ж ты теперь сам меня с собою, кто прав, кто виноват?
   - Я, батюшка, виноват, известное дело.
   - А за что же я, дурак, об тебя руку в плече вымолол?
   - Виноват, батюшка, Степаи Денисьевич, глупость наша всё это делает, - и поклон в ноги.
   - А еще ты сказал мне, что все так думают, как ты, правда ли это, ребята?
   - Нет, батюшка, никак пет, нет, - отвечали в голос все зрители.
   - За что же ты - а еще староста! - оговорил понапрасну других? А? Вот так вы всегда делаете: один выйдет из кучи, кричит за всех, уверяет, что все заодно, все-де так говорят, все такие же дурни, как и он, а те стоят, развесив уши, разинув рты, да слушают; подайся я на пустословие твое, так бы и точно, может быть, все за тобой; подери я тебя за чуб да припомни тебе, что и как было говорено и сделано прежде, - все от тебя прочь, а ты остался в дураках один.
   - Так, батюшка Степан Денисыч, истинно справедливо! Мужики разошлись по другим работам, и весь день только и было толку о том, как барин в подвале молол старостой песок и говорил об овощах, о солени; все обвиняли старосту и соглашались, что барин прав.
   Что же вы думаете, многие последовали в домашнем хозяйстве этому примеру, убедившись в справедливости советов помещика и в пользе разводки овощей? Ни один; толковали только о том, кабы господь уродил побольше хлебца, а что будут есть они коли хлебец не уродится, - об этом речи не было".
   
   Вот другая сцена:
   
   "Сидят во вторник на святой неделе крестьяне, с бабами, девками, ребятами, на завалинках; святая была ранняя, только что земля отошла; день тепленький; все в нарядной одежде, а праздновали святую плохо, потому что едва дотянули животы до весны; урожай был больно скуден; полдеревни ели барский хлеб да барский картофель.
   - Эх-ма! Братцы, - сказал один, подергивая плечами, на которые накинул сверху синий кафтан свой, - эх-ма! Вот когда б сеять - так сеять!
   - Да, самая бы пора, - подхватил другой, - сочная земля стала, отошла вся!
   - Что ж делать станешь - власть господня!
   - Таки вот сердце радуется, как выйдешь за околицу: два дождичка послал господь - сверху припекло землицу - рыхлая, мягкая - мокрота вся впилась, вниз ушла - так бы вот, кажись, сам лег да глыбой укрылся, вырос бы, ей-богу, вырос!
   - Как быть, стало, так богу угодно. Даст хлебца, так даст, хоть и на той неделе посеем; а не даст, так и не даст. Всё во власти господней.
   - Оно вестимо так; да вот, как не даст бог дождя-то, опять не станет хлеба, коли милости господней не будет, да солнышко пойдет тебе пропекать пашню, да сушить во всю неделю, да и на той неделе то же - так вот, брат, тогда хлеб, у кого есть, хоть не носи в овин сушить, а в землю, пожалуй, кинь - всё одно, высохнет и ростка не даст тебе ни одного.
   - Эка дура выросла на селе, - право, дура! а еще мужик называется! Вот тебе бы для праздника всем миром намять затылок как следует, так не стал бы впредь молоть, что на язык ни попало! Ну что толковать пустяки, горло драть, равно на облаве? Что ж ты теперь, что ли, пахать да сеять пойдешь, на святой неделе?
   - Пахать... кто говорит пахать теперь... про это нечего говорить, что пахать... я говорю, что вот хоть на людей сошлюсь, об этаку пору самая бы благодать, что земля, вишь, сырая, а не то чтоб теперь пахать да сеять; кто тебя зовет? Господь с тобой, я тебя не звал пахать; известное дело, кто ж пойдет о такую пору, - чай, не на то дал господь святую неделю. Вот что бог даст, разве на фоминой.
   Таким образом крестьяне наши просидели на завалинках всю неделю, опоздали посевом, вспоминали круглый год, какая-де на святой пора была для посева! Эх, какая земля рыхлая да сочная была! Тужили, что господь бог опять не дал урожая, почесали головы, похлопали руками о бока - и полезли к зиме на печь да на полати".
   
   Приводим еще следующую сцену:
   
   "Народ вообще в деревне этой был порой не одинаков; как нанесет поветрием: то смирен, то с поровом. Например, барин приказал старосте, чтоб ни один мужик и ни одна баба не смели держать свиней, овец и телят в жилой избе, а чтоб к зиме у всех были теплые закуты, на что и отпустить им лесу. Староста три недели кричал с мужиками, а потом пришел доложить барину, что мужики не согласны на это. Барин спросил старосту: в своем ли он уме? Этот вопрос озадачил Феклистова, и он взялся за голову, сперва правой рукой, а там левой, и старался разрешить вопрос этот, зарывая пальцы как можно глубже в космы.
   - Разве я спрашивал у них согласия? Отвечай, Феклистов, и не гляди на меня столбняком - посылал, что ли, я тебя собирать согласие?
   - Нет, сударь, про это нечего и говорить; за этим делом не посылали.
   - А коли не посылал, так на что же ты принес мне того, чего мне не нужно?
   - Эка, подумаешь, кака притча сталась, - проговорил Феклистов про себя, потупив глаза в землю: он и сам не понимал теперь, как же де это сталось, что пришел он и стал говорить путно, а как только сказал, выпустив слово, - выходит бестолково; посылали меня за одним, - подумал он, - а я принес другое, а казалось всё одно...
   - Так поди же, друг ты мой любезный, и не делай вперед дела по-своему, а по-моему; согласия я не спрашивал, и его мне не нужно, а чтоб закуты были.
   Мир рассудил, что барин прав, и потому хотя и нехотя, и без согласия, да стал, однако ж, понемногу выводить скот из жилых изб.
   Но не всегда и не всё обходилось так мирно, бывали и другие примеры. Настала весна, после зимы, о которой мы говорили, и мужики, протолковав целую зиму между собой о том, что вот де крешатовским легче, они все на оброке, у них нет барщины, вздумали также идти на оброк. Все толки шли об этом на таком основании, будто дело это вполне от них зависит, а не от барина. На третий день святой приходят все они гурьбой на барский двор, смирно, тихо, не пьяные, потому что в деревне кабака не было, - и засылают стариков вызвать барина. Барин выходит, думает услышать что-нибудь путное и слышит ни с того ни с сего: отпустите нас на оброк. Доказав им бестолковость этой просьбы в коротких словах, он хотел было узнать, откуда эта выдумка взялась, - но вместо того слышит только одно и то же настойчивое и безотчетное требование; никакое убеждение не действует; крестьяне объявляют наконец положительно, что они, так же точно как и крешатовские, хотят платить по 30 руб. с тягла, а на барщину не хотят. "Воля ваша, мы перед вашей милостью согрубить не смеем, да только уж вы нас отпустите; мы против вашей милости, батюшка Степан Денисьич, идти не можем, а уж только вы нас на оброк отпустите; мы не желаем на барщину ходить, а на оброк согласны". - "С ума, что ли, вы сошли? Кто же будет тут землю пахать, кто хозяйничать?" - "Уж про то не знаем, кто останется, поработает, но это воля ваша; а нас, батюшка, отпустите". Убедить их нельзя было ничем: потолковав еще долго, помещик сказал им положительно, что не отпустит, и ушел.
   Все крестьяне собрались идти в город к исправнику.
   - Ступайте ж, коли так, - сказал спокойно Степан Денисьич, рассудив, что надо иногда русскому человеку помирволить и этим ого проучить, - ступайте к исправнику, а я вас провожу.
   Гурьбой крестьяне отправились в город, вся деревня просится у исправника на оброк; а барин велел заложить свою бричку и обогнал их ужо на пути. Он отыскал исправника, предупредил его во всем и сам ожидал свою ватагу. Дорогой крестьяне поободрились; им казалось, что они правы кругом и чуть но святы; они сговорились не поддаваться, но уступать, требовать оброку.
   Исправник собрал их перед двором своим, выслушал и стал толковать им, что они, видно-де, рехнулись; что оброк или барщина зависит от помещика, а не от них и что им требовать ни того, ни другого нельзя. "Слушаем, батюшка, - был ответ, - да, воля ваша, уж мы на барщину не пойдем". "А коли так, - сказал исправник, - так я вас выведу на барщину. Ты, говорун, поди-ка сюда первый, - а затем и другой, и третий, и таким образом человек десят<ок> на выбор тут же на месте были наказаны. - Ну, еще, что ли, ость охотники, - спросил исправник, - так выходите сюда, скорей, мне некогда!" Мужички мои все гурьбой повинились, согласились беспрекословно, что они затеяли вздор, уверяли, что это и в первый и в последний, и другу и недругу закажут, что, домой пришедши, даже ребят всех пересекут, пусть-де помнят отцовскую вину и глупость и сами, на нес глядя, казнятся, обещали идти беспрекословно на барщину и сдержали слово; поблагодарив за науку, отправились они чинно домой, вышли наутро в поле и жили вперед со Степаном Денисьичсм в ладах и в дружбе".
   
   Статья "Два отрывка из записок о Риме" принадлежит к тому же роду статей, как и "Римский карнавал в 1844 году", и к ней можно приложить то же, что сказали мы об отрывке г. Хмельницкого...
   Статья г. Булгарина "Поездка в Грузино в 1824 году" замечательна, между прочим, как новое доказательство, что никто пламеннее г. Булгарина не любит правды и не обладает такою и всегдашнею готовностию умереть за правду. Не верите - прочтите новую статью. Сверх того, она доказывает, как много замечательных в каком бы то ни было отношении людей, которые были друзьями г. Булгарина, - что, впрочем, по скромности, составляющей, как известно, одну из важнейших человеческих добродетелей, сочинитель доводит до сведения публики не ранее как тогда, когда знаменитый друг уже тлеет в могиле, безгласен и безответен... Умер Пушкин, писавший, между прочим, в одно время полемические статьи под псевдонимом Феофилакта Косичкина, - и публика тотчас узнала из "Северной пчелы", что не было у него человека столь близкого и сердцу его столь любезного, как г. Булгарин. Умер Грибоедов - то же. Вот еще и недавно повторилась та же история с Полевым. Но обратимся к настоящей статье. Вообще вся она есть новое доказательство добродетелей сочинителя; добродетели его здесь высказываются резче и определеннее, чем где-нибудь. Оно и понятно: чем более о чем-нибудь толкуешь, тем более приобретаешь навыку и искусства, и почтенный мистер Пексниф в романе Диккенса "Мартин Чолльзвит" под конец поет еще влажнее и слаще, чем вначале. Когда приходится говорить о г. Булгарине, нам также не о чем более говорить, как о достоинствах его: итак, будем говорить о достоинствах г. Булгарина; но чтоб не пропал букет, постараемся говорить, по возможности, его собственными словами. "Фамильярности не люблю я с старшими и гнушаюсь фанфаронством, которое не чтит пи лет, ни заслуг, ни звания, но не умею также играть ни роли лакея, ни серальского немого, ни бездушного льстеца. В жизни моей я имел случай быть в близких сношениях с несколькими не только сильными людьми, но истинно великими мужами" (стр. 203). Когда г. Булгарин прибыл в Грузино, граф Аракчеев, изволите видеть, не обратил вовсе внимания на прочих своих гостей, а подошел прямо к г. Булгарину и, сказав: "А! Очень рад любезному гостю!" - взял его под руку и повел в комнаты. "Можно представить себе, в каком я был положении! Я в первой паре <с графом - > перед всеми, иду с ним рука об руку, как будто старый приятель и товарищ!" (стр. 205). Но г. Булгарин, однако ж, нисколько не возгордился и приписал, по свойственной ему скромности, ласку графа намерению его дать урок прочим гостям. "Не в темя я бит!" - заключает он, отдавая справедливость своей догадливости. Мы почитаем последнее замечание излишним... Впрочем, что останавливаться на мелочах! Пропустим даже все лестные комплименты, которые говорил г. Булгарину граф Аракчеев, сравнивший его, между прочим, даже с Цицероном (так рассказывает г. Булгарин...), и переходим к следующему факту. Граф предложил выпить за здоровье г. Булгарина, и затем "посыпались снова шутки, между которыми я <г. Булгарину открыл весьма важное для меня обстоятельство <...> что я оклеветан был перед графом, и притом самым гнусным образом, насчет моего образа мыслей". Спеша оправдаться, г. Булгарин воскликнул: "С моим образом мыслей я никогда не скрываюсь, не скрывался и до гробовой доски скрываться не стану, не по излишеству благоразумия, а по характеру. Если б мне правился образ правления Северо-Американских штатов, то, не обинуясь, я поехал бы в Америку и поселился б в ней" (стр. 209).
   Здесь можно бы многое сказать, но мы только напомним читателям, что г. Булгарин написал о любви к отечеству целые томы... Затем г. Булгарин начал рассказывать о своих военных похождениях, "от Лапландии до скал Гибралтара", и неудивительно, что всех заинтересовал, потому что, как сказал покойный Полевой в "Литературной газете" (No 1): "Чьего любопытства не возбудит жизнь человека, который родился поляком, воспитан в русском кадетском корпусе, после покорения Польши был в русской службе, сражался в русских рядах, увлечен потом судьбою под знамена Наполеона, бился под орлами его в Испании и, когда смолкли битвы, променял саблю на перо, сделался сперва польским, а потом и русским литератором?" и проч.
   Но довольно. Всем известно, что г. Вулгарин стоит на страже русского языка, которого чистота для него всего дороже. Это видно и из настоящей статьи, где, между прочим, на стр. 211 найдете такую фразу: "В одном конце залы, по правую сторону, выходя из столовой, стоял столь и проч. Многим могло бы показаться странным, каким образом стол "выходил" из столовой, да еще в то же время и "стоял", если б из "Парижских писем", печатающихся в "Северной пчеле", не было видно, что г. Греч находится теперь в Париже. Итак, ничего не остается более, как поблагодарить г. Булгарина за посильное усердие... Русские литераторы наперерыв искажают русский язык, и, не будь г. Булгарина, чистота русского языка погибла бы невозвратно! А еще находятся люди, которые осмеливаются отрицать заслуги г. Булгарина!..
   Две повести г. Гребенки, "Черты из частной жизни Боченочка" и "Пиита", показались нам слабее прежних повестей того же автора, обладающего несомненным дарованием.
   Статья Полевого "Записки книгопродавца" - крошечный отрывок, не представляющий ничего особенно замечательного. В "Новоселье" есть еще другая статья Полевого, под названием "Тимон Афинянин", вольные очерки из драматической повести Шекспира, в стихах...
   Стихи! Кстати о стихах. В "Новоселье" также есть и стихи. Поэты-вкладчики следующие: гг. Бенедиктов, Губер, Дуров, Слепушкин, Струговщиков и некто, скрывшийся под тремя звездочками и напечатавший в "Новоселье" отрывок из XXXIII песни Дантова "Ада". Стих перевода до того дубоват, что, как говорят актеры, когда им приходится произносить дурные стихи, "язык ломается". Мы думаем, что лучше не переводить Данта, чем переводить его такими стишищами. Кроме нескольких подражаний Данту Пушкина, мы не знаем на русском языке ничего, что бы давало хоть малейшее понятие о Дантовой поэзии... Стихи г. Губера были бы превосходными стихами, если б не страдали недостатком дельного и оригинального содержания, а форма - удивительная. В одном из них ("На чужой могиле") автор не шутя сетует на людей, что они скоро забывают умерших и не любят посещать их могил, заставляя бедных мертвецов лежать и тлеть в одиночестве... Вот, в самом деле, великое преступление!
   
   Спящий в гробе мирно спи,
   Жизнью пользуйся живущий!..
   
   Одно стихотворение г. Дурова ("Когда трагический актер...") было бы недурно, если б его не портил последний куплет, совершенно лишний, да еще и плохой. Впрочем, оно уже было напечатано в "Невском альманахе" и здесь бог знает зачем является во второй раз. Стихи Слепушкина забавны. Но то, на чем преимущественно остановится внимание читателя, которому попадется в руки "Новоселье", чем он будет поражен, разбит наголову, опрокинут, подавлен, - бесспорно, стихотворение г. Бенедиктова "Три искушения", которое потому здесь выписывается с строжайшею точностию:
   
   В дни пылкой юности, в разгуле бытия,
   Я знал три гибели, - знал три предмета я
   Всесокрушительных: то очи огневые,
   Да кудри темные, да перси наливные.
   
   Те очи... небо в них являлось; но оно
   В две черных радуги бровей облечено;
   Сокрыв свою лазурь и яркий блеск денницы
   За облаками вежд, за иглами ресницы,
   Под сводом гордого, лилейного чела -
   Мрачилось, гневное; таинственная мгла,
   По прихоти, его мгновенно покрывала,
   Струила дождь и град, и молнии метала.
   Те кудри черные... их страшно вспомянуть!
   Те кудри... целый мир в них мог бы утонуть,
   Когда б они с главы упали вдруг, разлиты
   И бурей взвеяны; извиты, перевиты,
   Как змеи лютые, они вились, черны,
   Как ковы зависти, как думы сатаны.
   
   Та черная коса, те локоны густые,
   Их волны, пряди их и кольца смоляные,
   Когда б раскинуть их, казалось бы, могли
   Опутать, окружить, обвить весь шар земли,
   И целая земля явилась бы черницей
   В глубоком трауре, покрыта власяницей.
   
   Те перси юные... о! то был дивный край,
   Где жили свет и мрак, смыкались ад и рай;
   То был мятежный край смут, прихотей, коварства;
   То было бурное, взволнованное царство,
   Где не могли сдержать ни сила, ни закон
   Сомнительный венец и зыблющийся трон;
   То был подмытый брег над хлябью океана,
   Опасно движимый дыханием вулкана;
   Но жар тропический, но климат золотой,
   Но светлые холмы страны заповедной,
   Любви неопытной суля восторг и негу,
   Манили юношу к таинственному брегу.
   
   Вот так стихи! Вот так поэзия!.. Очи - "небо", брови - "радуги", вежды - "облака", ресницы - "иглы", всё чело - "свод неба", повитый мглой, из которой струится "дождь" и "град" и блещут "молнии"... А в кудрях "целый мир" мог бы утонуть, - шутка сказать, целый мир!.. "Извиты, перевиты, Как змеи лютые", "черны, Как ковы зависти, Как думы сатаны". Да то ли еще... те кудри... Но лучше повторим: не грех и повторить!
   
   Та черная коса, те локоны густые,
   Их волны, пряди их и кольца смоляные,
   Когда б раскинуть их, казалось бы, могли
   Опутать, окружить, обвить весь шар земли,
   И целая земля явилась бы черницей
   В глубоком трауре, покрыта власяницей.
   
   Каково? Что может быть сильней, образней, грандиозней?.. Но позвольте!.. Я что-то странное чувствую! Чувствую я в себе страстное желание, может быть, даже призвание воспеть... что бы вы думали?.. кудри! кудри, воспетые г. Бенедиктовым... Конечно, дерзость неслыханная, но уже раздумывать поздно - я ничего не слышу, ничего не вижу... я пою...
   
   Те кудри черные... когда б отрезать их,
   Преступно посягнув на их несокрушимость...
   Соткать на них чехол из нитей дорогих -
   В нем бешеных кудрей сковать необозримость, -
   И, взбив перину ту, в длину и ширину,
   Чрез степи жаркие, чрез влажную волну,
   Чрез горы и леса, послать ее по миру, -
   Всё человечество могло б на них заснуть,
   В душистом их пуху блаженно утонуть,
   И - гордо близостью к надзвездному эфиру -
   Увидеть райские, пленительные сны
   Про кудри черные, как думы сатаны,
   Как ковы зависти, про очи огневые,
   Про радугу бровей и перси наливные...
   
   Нет! Не то, далеко не то!.. Воображение отказывается выдумать что-нибудь грандиознее картины целого мира, опутанного одною женской косой и оттого превратившегося в черницу в глубоком трауре... Куда новой, натуральной школе!.. Далеко ей до таких картин!.. Она умеет только списывать действительность, даже не принимая на себя труда сколько-нибудь украшать ее... Вот то ли дело старая реторическая школа!.. Вообще стоит прочесть III том "Новоселья", чтоб убедиться в превосходстве старой реторической школы пред новой натуральной!..
   Сверх этих статей, в "Новоселье" напечатаны драма С. А. Гедеонова "Смерть Ляпунова" и фламандская быль покойного П. А. Корсакова "Да здравствует покойник!". Драма вышла и отдельною книжкою, поэтому и мы поговорим о ней отдельно, а о статье "Да здравствует покойник!" ничего не скажем по известному присловью о покойниках: de mortius aut bene aut nihil... {о мертвых либо хорошо, либо ничего (лат.)}
   

    Русский крестьянин, или Гость с Бородинского поля, народная опера из событий 1812 <г.> Соч. Б. Федорова. Санкт-Петербург. В тип. Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи. 1846.
   
   Вы узнали русского крестьянина из статьи В. И. Даля, о которой мы говорили выше в разборе "Новоселья"; следовательно, вам теперь особенно интересно будет знать мнение о русском крестьянине г. Бориса Федорова... "Какое русское сердце не помнит 1812 года? - спрашивает Борис Федоров в предисловии. - Все события того времени глубоко впечатлелись в нашей памяти, - продолжает он и вслед за тем прибавляет: - Пьеса "Крестьянин-офицер", первый опыт мой в драматическом роде (я не знаю почему, но это замечание меня до глубины души умиляет... будем читать далее), напечатана первым изданием в 1813 году и в том же году <...> играна в Петрозаводске..." Так вот какие события, по мнению г. Бориса Федорова, глубоко впечатлелись в нашей памяти ... Далее: "Она (пьеса г. Бориса Федорова) внушена чувством любви к отечеству и может быть замечательна как отголосок юного сердца..." Итак, передо мной не книга - передо мной отголосок юного сердца г. Бориса Федорова... Но боже мой! какая дурная бумага! что за охота печатать так неопрятно отголоски своего собственного сердца, да еще и юного!.. Но делать нечего, развернем. А! страница 9... Поет староста своей дочке...
   
   Что, светик Катя, загрустила?
   Ну, право, как ни погляжу,
   Ты всё тоскуешь, всё уныла,
   Тебя в слезах я нахожу.
   Погубишь молодость, скучая...
   
   Так-то поют мужики?.. "Погубишь молодость, скучая!.." Развертываю далее - то же... далее - то же... Досадно!.. При всем умилении, в которое привело меня предисловие к "отголоску юного сердца" г. Бориса Федорова, я должен признаться, что книга очень плоха, но переходим к другому подобному отголоску под названием
   

    Сказка о мельнике-колдуне, хлопотливой старухе, о жидках и батраках. Соч. Е. Алипанова. 1846. Санкт-Петербург. В тип. губернского правления. В 24-ю д. л. 59 стр.
   
   Люди не похожи друг на друга, еще больше не похожи друг на друга господа сочинители. Одному лень перечесть написанное сочинение, чтоб поправить в нем описки, а другой рад платить деньги, чтоб его слушали, ловить доброго человека, который любит всхрапнуть после обеда под однообразное чтение, чтоб только, когда добрый человек усядется в кресла и закурит сигару, приняться читать ему (т. е. самому себе в стотысячный раз) многотомный роман, уже десять лет напечатанный и тотчас же по выходе севший на мель... Г. Борис Федоров думает, что его творение, написанное им с лишком тридцать лет назад и представленное в Петрозаводске, "может быть замечательно" (его собственные слова) в 1846 году, спешит печатать его с великолепным предисловием, простодушно убежденный, что есть кому-нибудь дело до его первого драматического опыта и вообще до отголосков его юного сердца, - а г. Егор Алипанов выступает с своими сказочками смиренно, без всяких предисловий, оставляя читателей в совершенном недоумении насчет своего сердца...
   
   В подмосковной деревушке,
   В светлой новенькой избушке
   Жил-был мельник-чудород,
   А по имени Федот.
   
   Ну, чем худо?
   А ведь без всякого предисловия!
   

    Красное яичко на светло дневный праздник. И. Д. Санкт-Петербург, 1846. В 24-ю д. л. 45 стр.
   
   Плохая книжка, вроде предыдущей. Впрочем, тоже без предисловия...
   

    Неизвестный особа. Сочинение Н. Черняева. Полулист. Санкт-Петербург. В тип. Вингебера.
   
   Вообразите себе полулист зеленоватой бумаги, сложенный в четвертку, на внутренних сторонках которого напечатана следующая галиматья, обведенная каймою:
   
   "Родившийся " " и имеющий день ангела " " по влиянию солнца на знаки эклиптики имеет нижеозначенные свойственные качества, склонности и определения как событий его жизни, так более или менее полезных и вредных ему стран света и промысла, с означением времен, ежегодно имеющих влияние на жизнь его.
   

    СВОЙСТВЕННЫЕ КАЧЕСТВА
   
   Голова и лицо продолговаты, тонкий долговатый нос, черноватые волоса и искусно начертанные брови рождают приятный и веселый взор. Цвет тела несколько смуглист и по состоянию крови бывает и красноват; по виду сухощав, будет иметь знак на локте или на котором-нибудь пальце.
   

    СЕРДЕЧНЫЕ И НРАВСТВЕННЫЕ СКЛОННОСТИ И КАЧЕСТВА ИХ
   
   Мужествен, благ и кроток, справедлив, ложь и ее любителей ненавидит, несколько горяч, иногда и гневлив; но мгновенно сей пламень гнева исчезает; умен, постоянен и ко всем снисходителен, речь его приятна, в разговорах весьма оборотен и один может исполнять великие дела, не требуя ничьих советов, сверх сего также пристрастен к женскому полу, несколько скуп и не очень трудолюбив..."
   
   и проч. и проч. Далее следуют "События жизни" и "Ежегодное влияние течения солнца на жизнь".
   Будь только при галиматье г. Черняева хоть крошечное предисловие, мы отдали бы в настоящем случае премию г. Черняеву; но, увы, предисловия нет.
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   

    КОММЕНТАРИИ
   
   Вторая серия академического издания сочинений Некрасова открывается томами критики и публицистики (т. XI, кн. 1 и 2; т. XII, кн. 1 и 2). Объединение разнообразного и разножанрового материала под таким названием обусловлено особенностями развития литературно-общественной мысли в России 1840-1860-х гг., подсказано и самим характером литературно-критической деятельности Некрасова. Начиная с Белинского литературная критика в России являлась разновидностью публицистики. В целом публицистично и творчество Некрасова-критика; его статьи и рецензии синкретичны. Именно поэтому его литературно-критическим выступлениям присущи высокая гражданственность и тонкий эстетический вкус.
   Некрасова-критика высоко ценили Белинский и Чернышевский. "Вы писывали превосходные рецензии в таком роде, в котором я писать не умею", - говорил Некрасову Белинский (т. XII, с. 344). "Вас узнают даже в мелких журнальных статьях и, конечно, восхищаются", - писал ему Чернышевский (т. XIV, с. 328). Очевидно, что критика Некрасова в отличие от критики Белинского и Чернышевского во многом связана "с его становлением как поэта, поясняет его поэтическое развитие и в свою очередь им поясняется" (Скатов Н. Н. А. Некрасов - литературный критик. - В кн.: Н. А. Некрасов. Поэт и гражданин. Избр. статьи. М., 1982, с. 8). Литературно-критическая деятельность Некрасова охватывает 1840-1860-е гг., наиболее интенсивна она в 1855-1856 гг., последние же его статьи появились во второй половине 1860-х гг.
   Предметом статей, рецензий и театральных обзоров Некрасова первой половины 1840-х гг. была повседневная литературно-театральная продукция тех лет - обильно наводнявшие сцену и книжный рынок произведения второстепенных и третьестепенных авторов, разного рода эпигонов и литературных и театральных дельцов. А. Амадио, И. Угрюмов, Н. Ступин, Л. Брант, Фан-Дим, Н. Молчанов, А. Кузьмич, П. Машков... Среди них Ф. Булгарин и Б. Федоров, фигуры достаточно одиозные, выделялись как "известные" и "почтенные" литераторы. Серьезного анализа подобная литературная продукция и не предполагала: статьи и рецензии Некрасова часто писались в насмешливо-фельетонном стиле, пересказ содержания превращался в пародию (в прозе и в стихах). Пародийное мастерство уже тогда совершенствовалось не только в художественном творчестве Некрасова, но и в его критических статьях, лучшие из которых приобретали характер острых публицистических памфлетов.
   Перефразируя Крылова, Некрасов писал в обзоре русской литературы 1843 г., что критика в отношении подобных авторов исполняла обязанность "истребительницы мышей". Эти слова с полным правом могут быть отнесены к его собственной критике.
   С первых лет своей литературно-критической деятельности Некрасов выступает против псевдопатриотической литературы (рецензии на "Очерки русских нравов..." Ф. В. Булгарина, "Драматические сочинения" Н. А. Полевого, издание "Русский патриот", отзывы о драмах П. Г. Ободовского), ложной народности (рецензии на издания В. П. Бурнашева и др.), против эпигонов классицизма и романтизма. И одновременно требует бережного отношения к Гоголю, Лермонтову, Кольцову.
   Критерием оценки литературного произведения уже в начале 1840-х гг. для Некрасова является верность действительности. Знаменательно, что юный литератор придаст большое значение народному творчеству. "Русские песни, предания, пословицы, суеверные страхи наконец, русские сказки - без сомнения, заслуживают большого внимания: они - память нашего давноминувшего, они - хранилище русской народности" (наст. кн., с. 9) - эти слова были сказаны когда будущему автору "Зеленого шума", "Мороза, Красного носа" и "Кому на Руси жить хорошо" было 19 лет.
   Статьи Некрасова обратили на себя внимание Белинского, способствовали сближению поэта с великим критиком. Влияние Белинского - важнейший фактор формирования мировоззрения Некрасова. Не следует, однако, "замечательное сходство" (слова Некрасова) между их статьями объяснять только этим влиянием. Некрасов был вполне самостоятельным критиком, нередко к его отзывам и оценкам, появлявшимся в еженедельной "Литературной газете", Белинский присоединялся в ежемесячных "Отечественных записках" (см. об этом: ПСС, т. XII, с. 23).
   К середине 1840-х гг. Некрасов вполне сложился как поэт и критик "натуральной школы", принципы которой он развивает и настойчиво пропагандирует вместе с Белинским (рецензии на "Физиологию Петербурга", "Тарантас" В. А. Соллогуба, "Новоселье", "Музей современной иностранной литературы" и др.).
   Критические выступления Некрасова современниковского периода (с 1847 г.) отличаются большей зрелостью и самобытностью по сравнению со статьями и рецензиями ранних лет. Центральное место в его критике 1850-х гг. занимает цикл "Заметки о журналах...". Здесь деятельность Некрасова-публициста достигает расцвета: поэт высказывается но важнейшим общественно-литературным вопросам времени; выступает с развернутыми отзывами о Пушкине, Гоголе, Л. Толстом, Тургеневе, Островском, Писемском. Особенно высоко Некрасов оценивает произведения Л. Толстого, Тургенева, Островского, хотя далеко не все в их творчестве соответствует его взглядам. Чуждый односторонности, он всеми силами стремится сохранить сотрудничество этих писателей в своем журнале. Особого внимания достойны суждения Некрасова о поэзии и поэтах - прежде всего статья "Русские второстепенные поэты", высшее достижение поэта-критика, а также рецензии на повесть "Антон Иваныч Пошехнин" А. Ушакова, "Стихотворения Я. П. Полонского", "Таинственную каплю" Ф. Глинки и др.; отдельные замечания и оценки в "Заметках о журналах...". Все они отличаются исключительной эстетичевкой зоркостью и точностью.
   Следует выделить и театральную критику, в которой сказались опыт Некрасова-водевилиста и хорошее знание им сцены. Некрасов - театральный критик точен и убедителен - идет ли речь об эфемерных явлениях русского репертуара 1840-х гг. или о бессмертных созданиях мировой драматургической классики. Благоговейное преклонение девятнадцатилетнего Некрасова перед великими гениями Шекспира и Шиллера, призыв бережно обращаться с их наследием ("Летопись русского театра. 1841 год. Месяц январь") - красноречивое свидетельство тому.
   Сохраняет свое значение и глубокий анализ драматургии Н. А. Полевого (см.: наст. кн., с. 61-67), и яркая характеристика водевиля 1840-х гг. (см.: наст, кн., с. 264-265, 284-285).
   Высказывания Некрасова об игре крупнейших мастеров тогдашней русской сцены (М. С. Щепкин, А. Е. Мартынов, Ю. Н. Линская, П. А. Каратыгин, А. М. Максимов и др.), его разборы спектаклей Говорят о глубоком понимании сценического искусства; его замечания по поводу постановки тургеневского "Холостяка" оказались настолько точными, что их не раз повторяла последующая критика и должен был принять сам Тургенев.
   Темы литературно-критической деятельности поэта обширны и многогранны. Среди них можно выделить доминирующие и особенно близкие ему как художнику и журналисту: Пушкин, Гоголь, Тургенев, Л. Толстой, общественное назначение искусства, идеал в искусстве, личность и творчество художника.
   Некрасов через всю жизнь пронес благоговейное преклонение перед гением Пушкина. В разгар полемики между пушкинским и гоголевским направлениями {Эта полемика только зарождалась, когда в 1855-1856 гг. появился ряд отзывов Некрасова о Пушкине и Гоголе, по все они так или иначе соотносятся с нею. Конкретные поводы обращения Некрасова к великим предшественникам могли быть разные; главным образом, это почти одновременное появление (в 1855-1856 гг.) первого посмертного издания сочинений Гоголя и первого научного (анненковского) издания Пушкина (см. об этом: Гин НЛК, с. 133- 152; ср.: Мостовская Н. Н. Гоголь в восприятии Некрасова. - Некр. сб., VIII, с. 25-35).} у пего одновременно звучат два призыва к молодым писателям: "...поучайтесь примером великого поэта любить искусство, правду и родину и, если бог дал вам талант, идите по следам Пушкина..." (наст. том, кн. 2, с. 214); "... надо желать, чтоб по стопам его <Гоголя> шли молодые писатели России" (ПСС, т. X, с. 233). Промежуток времени, разделяющий приведенные тексты, - три месяца, и объяснить их одновременность можно лишь тем, что для Некрасова это не две разнонаправленные дороги, а один и тот же магистральный путь развития русской литературы.
   И было бы неверно видеть в этом непоследовательность Некрасова, стремление к совмещению крайностей. Известно, например, что поэту очень понравились статьи А. В. Дружинина о Пушкине, даже больше статей Чернышевского на ту же тему: Некрасов сожалел, что они не попали в "Современник" (ПСС, т. X, с. 230). "Советуем прочесть эти прекрасные статьи каждому, кто еще не прочел их", - писал он в первой из своих "Заметок о журналах..." (наст, том, кн. 2, с. 147). А через несколько месяцев в "Литературных новостях" заявил, что "Фет в доступной ему области поэзии такой же господин, как Пушкин в своей, более обширной и многосторонней области" (С, 1856, No 4, отд. VI, с. 238; наст. изд., т. XV).
   Рекомендуя статьи Дружинина, Некрасов тут же решительно выступает против дружининского направления: "Нет науки для науки, нет искусства для искусства, - все они существуют для общества, для облагорожения, для возвышения человека, для его обогащения знанием и материальными удобствами жизни..." (наст, том, кн. 2, с. 151). И с этих позиций он готов оспаривать не только Дружинина, но и самого Пушкина (см. там же).
   Верность гоголевскому направлению сохраняется им до конца жизни, но односторонности, связанной с борьбой за него, Некрасову удается избежать. Он мог восхищаться статьями Дружинина, тонким анализом творчества Пушкина в них, так же как восхищался талантом Фета, высокой поэзией его стихотворений, но не мог сблизиться с направлением, которое олицетворялось Дружининым и Фетом.
   На протяжении всей литературной деятельности Некрасова неизменно занимает тема поэта и поэзии. Так, в начале 1850-х гг. он первый выступил против пренебрежительного отношения к поэзии, лирике, неспособной, по мнению некоторых критиков, откликнуться на актуальные вопросы времени. С его статьей "Русские второстепенные поэты" связаны и поворот в отношении к поэзии в русской критике, и открытие такого поэта, как Тютчев.
   Литературная критика Некрасова сыграла важную роль в становлении и формировании мировоззрения и творческого метода поэта. Однако не только в этом заключается ее значение. Представляя собой богатый материал для характеристики литературной жизни середины прошлого века, критика Некрасова имеет и вполне самостоятельный интерес. Она занимает совершенно определенное место в истории русской критики как необходимое связующее звено между критикой 1840-х и 1860-х гг. Именно через нее осуществлялась связь передовых идей 1840-х гг. с передовыми идеями 1860-х гг., преемственность между Белинским, с одной стороны, и Чернышевским и Добролюбовым, с другой.
   Читателям-современникам Некрасов-критик оставался по существу неизвестным: почти все его статьи печатались анонимно. Лишь после его смерти в статье В. П. Горленко "Литературные дебюты Некрасова" появился первый список литературно-критических статей поэта (первоначально: ОЗ, 1878, No 12; перепечатано: Ст 1879, т. IV, с. CLXIV), который был составлен на основании сведении, полученных от Ф. А. Кони. Некоторые дополнения к списку Горленко были сделаны С. И. Пономаревым (см.: Ст 1879, т. IV, с. CXLVII-CXLVIII) и А. Н. Пыпиным в книге "Н. А. Некрасов" (СПб., 1905, с. 230-243). Приходится признать, что эти немногочисленные и не во всем точные, не всегда поддающиеся проверке свидетельства современников в ряде случаев остаются единственными основаниями для атрибуции. В общей сложности в этих трех источниках указано менее 40 названий - это все, что было известно до революции.
   Вся дальнейшая работа по разысканию статей и рецензий Некрасова осуществлялась в советские годы. Следующий список литературно-критических статей и рецензий был составлен Н. М. Выводцевым (см.: Собр. соч. 1930, т. III, с. 369-372). Здесь около 60 названий (не считая фельетонов). Определенный итог этой собирательской работы был подведен выходом в свет т. IX Полного собрания сочинений и писем Некрасова (1950) (подготовка текста А. Я. Максимовича и М. М. Гина, редакция В. Е. Евгеньева-Максимова), куда вошло 107 литературно-критических статей (90 - основной корпус, 1 - "Коллективное", 16 - "Dubia"). Работа по разысканию новых статей Некрасова продолжалась и после выхода в свет этого издания. {См. об этом: Гин М. М. Некоторые вопросы атрибуции литературно-критических текстов Некрасова. - Некр. сб., VI с. 92-103.}
   В настоящем издании впервые вводятся в собрание сочинений "Взгляд на главнейшие явления русской литературы 1843 года" (самая крупная и значительная работа Некрасова-критика первой половины 1840-х гг., состоящая из двух статей), рецензия на альманах А. Ф. Смирдина "Новоселье" (1846), разбор повести А. В. Станкевича "Идеалист" (1851) и несколько других критических откликов из "Отечественных записок" 1843, 1845, 1846 и 1868 гг. и "Современника" 1853 г. Рецензии 1846 г. на книги Б. Федорова "Русский крестьянин, или Гость с Бородинского поля", Е. Алипанова "Сказка о мельнике-колдуне, хлопотливой старухе, о жидках и батраках", И. Д. "Красное яичко на светлодневный праздник", Н. Черняева "Неизвестный особа", ранее включавшиеся в раздел "Dubia", на основании атрибутивной работы В. Э. Бограда {См.: Боград В. Э. Белинский, Некрасов и Панаев в борьбе с Краевским. - Некр. сб., II, с. 412-423.} вводятся в основной корпус статей Некрасова. Пополнился и отдел театральной критики. С включением театрального обзора 1840 г., самого раннего из известных, уточняется дата начала литературно-критической деятельности Некрасова - 1840, а не 1841 г., как считалось прежде. Впервые в полном объеме печатается и последняя театрально-критическая статья Некрасова - "Театральные новости. Сентябрь 1849" (1849) (прежде включался лишь разбор комедии Тургенева "Холостяк"). Все это весьма существенно обогащает наше представление о Некрасове-критике.
   Всего в настоящем томе (кн. 1 и 2) публикуется 107 статей и рецензий; из них 15 впервые. Раздел "Dubia" помещается в томе XII, в котором будут сосредоточены все атрибутируемые Некрасову материалы; в нем же будут напечатаны два аннотированных списка: "Ненайденные, ненаписанные и неверно приписанные Некрасову статьи" и "Статьи, приписываемые Некрасову, но не включенные в "Dubia"".
   Впервые (т. XI, кн. 2) дается сводка вариантов литературно-критических статей Некрасова - по имеющимся рукописным источникам. Обращение к ним позволило пополнить и уточнить тексты некоторых статей, например "Заметок о журналах за июль месяц 1855 года".
   Одна из отличительных черт Некрасова-критика, как и многих литераторов той эпохи, - всегдашняя его готовность к коллективному творчеству. В содружестве с другими авторами Некрасовым написаны стихи, фельетоны, полемические статьи, водевили, повести, романы. Степень и формы участия Некрасова в таких произведениях изучены пока слабо. Между тем есть основания думать, что многие литературно-критические статьи носят коллективный характер с участием Некрасова. Так, в "Современнике" 1850-х гг., по свидетельству А. Н. Пыпина, "литературную хронику вели то Панаев, то Дружинин, то Некрасов, или к работе одного лица легко прибавлялись дополнения другого, потому что общие взгляды были однородны". {Пыпин А. Н. Н. А. Некрасов. СПб., 1905, с. 129-130.}
   В тех случаях, когда речь идет о критических статьях, можно отметить следующие формы соавторства Некрасова: написание отдельных фрагментов, сюжетов; редакторские вставки; редакторская правка с заменами отдельных выражений, слов.
   Как автор отдельных фрагментов, сюжетов Некрасов участвовал в составлении рецензии на альманах "Комета" (1851). Судя по автографу, при участии Некрасова написана и рецензия Н. Г. Чернышевского на "Письма об Испании" В. П. Боткина, напечатанная в февральском номере "Современника" за 1857 г. (см.: Чернышевский, т. IV, с. 924-925, а также: Боград Совр., с. 539); участие Некрасова, возможно, было значительно большим, чем это отражено в автографе.
   О вставках можно говорить в связи с рецензией В. П. Боткина на "Стихотворения А. Фета" (С, 1850, No 3) (она дополнена Некрасовым одним абзацем, в котором выражено отношение редакции к другой статье о Фете (П. Н. Кудрявцева), помещенной в этом же номере журнала) {См.: Мельгунов Б. В. Об авторе редакционной статьи о "Стихотворениях А. Фета" в "Современнике" 1850 г. - РЛ, 1985, No 3, с. 146-151.} и анонимной рецензией на перевод А. И. Кронеберга "Ярмарки тщеславия" У.-М. Теккерея в августовском номере "Современника" за 1851 г., в которой содержится сравнительный анализ этого перевода и перевода того же романа в "Отечественных записках", сопровожденный чисто редакционными замечаниями, что дало основание В. Э. Бограду предположить в данном случае авторство самого Кронеберга и участие редакции (см.: Боград Совр., с. 508), т. е., вероятнее всего, Некрасова. К тому же разряду следует отнести и "Post scriptum" к первой статье Чернышевского "Сочинения Пушкина" (1855).
   Примерами редакторской обработки и правки могут служить рукописи статей Белинского "Воспоминания Ф. Булгарина" (1846) и "Взгляд на русскую литературу 1846 года", подвергшиеся серьезному вмешательству Некрасова (см.: Белинский, т. X, факсимиле между с. 32-33).
   Коллективное творчество - примета журнальной работы времени - в известной мере нашло отражение и в "Заметках о журналах...". Особенно многочисленны статьи н рецензии такого рода, публикуемые в томе XII настоящего издания.
   Характерной особенностью помещенных в томе статей Некрасова является введение в тексты многочисленных, часто обширных цитат из рецензируемых произведений. Есть случаи, когда вся рецензия настолько насыщена ими, что превращается в пересказ, очень близкий к анализируемому тексту (см., например, рецензии на "Аристократку" Бранта, "Деньги" Полевого, "Бал" Соллогуба); иногда же Некрасов, пародируя разбираемое произведение, выдает за цитаты из него элементы такого пародирования, достаточно удаляясь при этом от подлинного содержания предмета своей рецензии (см., например, финал разбора романа "Князь Курбский" Б. Федорова, рецензию на "Бесприютного" И. Угрюмова).
   Воспроизведение чужих текстов в рецензиях 1841-1843 гг. менее точно по сравнению с позднейшими статьями; такая небрежность Некрасова-критика может быть в большинстве случаев объяснена невысоким художественным уровнем произведений, к которым ему приходилось обращаться. В дальнейшем Некрасов, видимо, чаще стал прибегать к услугам наборщиков, которые набирали чужие тексты прямо с первоисточников (см., например, рецензии "Осада Севастополя, или Таковы русские", "Стихотворения Виктора Красницкого"), и количество неточностей и ошибок в цитатах резко сократилось.
   В издании все случаи неточного цитирования оговорены в комментарии, пропуски в цитатах обозначены отточиями в угловых скобках. В приводимых Некрасовым текстах комментируются только наиболее значимые историко-литературные реалии и имена. Исправление явных опечаток не оговаривается.
   Деление тома на две книги осуществлено по хронологическому принципу: кн. 1 - досовременниковский период, кн. 2 - период "Современника". Исключение сделано лишь для статьи "Театральные новости. Сентябрь 1849" - единственной театральной статьи Некрасова периода "Современника", представляющей собой последнее из известных выступлений Некрасова - театрального критика: она помещена в кн. 1 вместе с другими театрально-критическими статьями.
   Указатель имен и список условных сокращений, принятых в настоящем томе, см. в кн. 2. Так как в разделе комментариев повторные упоминания одних и тех же лиц не регистрируются с помощью отсылок, в указателе имен страница, на которой содержится подробная справка о каком-либо лице, выделена полужирным шрифтом.
   Тексты критических статей, включенных в кн. 1, и комментарии к ним подготовлены М. М. Гином (при участии Е. Г. Васильевой и Т. С. Царьковой), за исключением текстов статей "Расписание трактов от С.-Петербурга до Москвы и других важнейших мест Российской империи" и "Физиология Петербурга. Часть вторая" и комментариев к ним, подготовленных Б. В. Мельгуновым. Тексты критических статей, включенных в кн. 2, и комментарии к ним подготовлены М. М. Гином (при участии Н. Н. Мостовской), кроме текстов статей ""Награда за откровенность" А. Овчинникова", ""Записки охотника Восточной Сибири" А. Черкасова" и комментариев к ним (а также комментария к "Страшному гостю"), подготовленных Б. В. Мельгуновым. Редакционно-техническая работа осуществлена Е. Г. Васильевой.
   
   
   
   
   

    ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА. БИБЛИОГРАФИЯ (1841-1846)
   

    1841
   

    "СУД В РЕВЕЛЬСКОМ МАГИСТРАТЕ" Ф. КОРФА

    Части первая и вторая
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1841, 27 марта, No 35, с. 140, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   
   Ф. Ф. Корф (1803-1853), барон, - беллетрист, экономист и дипломат, автор "Воспоминаний о Персии 1834-1835 гг." (1838), "Повестей" (1838-1839), "Сцен из обыкновенной жизни" (1851); сотрудник "Современника" П. А. Плетнева. Повесть Корфа "Как люди богатеют" была опубликована в некрасовском "Современнике" (1847, No 8 и 9). Роман "Суд в ревельском магистрате" базировался на серьезном изучении исторических источников, но оказался несвободен от некоторой идеализации средневекового рыцарства; критикой был встречен сочувственно. Рецензент "Отечественных записок" отмечал, что содержание его "интересно", "изложение не лишено занимательности", а слог "гладкий и приятный" (1841, No 2, отд. VI, с. 40). Ср. отзывы Плетнева в "Современнике" (1841, т. 21, отд. I, с. 94-96; перепечатано в кн.: Плетнев П. А. Сочинения и переписка, т. 2. СПб., 1885, с. 302-303), "Библиотеки для чтения" (1841, т. 45, отд. VI, с. 12-13) и "Сына отечества" (1841, 16 марта, No 11, с. 327-344). Некрасовский пересказ содержания романа Корфа явно ироничен.
   
   С. 9. "Зрелище, представившееся рыцарям ~ То были Альбертина и Луиза". - Цитируются с. 198-200 рецензируемого издания.
   

    РУССКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ

    Часть первая
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1841, 15 мая, No 52, с. 208, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   И. П. Сахаров (1807-1863) - этнограф-фольклорист и археолог, автор книг "Сказания русского народа о семейной жизни своих предков" (1836-1837), "Путешествия русских людей в чужие земли" (1837), "Песни русского народа" (1838-1839) и др. Несмотря на консервативные политические взгляды Сахарова (он разделял теорию "официальной народности"), его активная собирательская и публикаторская деятельность в 1830-1840-е гг. пользовалась сочувствием, а его сборник воспринимался как первое издание подлинно народных сказок: до тех пор русскому читателю были знакомы лишь переработки и пересказы сказок известными писателями. Как свидетельствует И. И. Срезневский, "никто до тех пор не мог произвести на русское читающее общество такого влияния в пользу уважения к русской народности", как Сахаров (Срезневский И. И. Воспоминания об И. П. Сахарове. - Записки имп. Академии наук, т. IV, кн. 2. СПб., 1864, с. 240). Однако еще при жизни Сахарова было установлено, что он произвольно перерабатывал, искажал и фальсифицировал многие фольклорные тексты (см. об этом: Азадов-ский М. К. История русской фольклористики, т. 1. М., 1958, с. 355- 362; Лупанова И. П. Русская народная сказка в творчестве писателей первой половины XIX века. Петрозаводск, 1959, с. 432-437).
   Комментируемая рецензия - первое свидетельство интереса Некрасова к народному творчеству.
   
   С. 10. Когда сказки выйдут вполне... - Последующие части издания не появлялись.
   С. 10....сказка "О Ерше Ершове сыне Щетинникове", бывшая в Литературной газете". - Эта сказка была опубликована в "Литературной газете" (1841, 14 янв., No 6, с. 21-24) с указанием: "Рассказана Иваном Сахаровым" - и примечанием: "Из полного собрания народных сказок, подготовляемых к изданию".
   С. 10. Любопытен ~ в лубочном издании. - Кроме текста сказки Сахаров в своей книге приводит подписи под картинками лубка "Повесть о Ерше Ершове сыне Щетинникове", которые и цитирует Некрасов с разночтениями: "в Муром" вместо "миром", "повесил" вместо "повесить". О лубочных изданиях повести см.: Ровинский Д. Русские народные картинки, т. 1. СПб., 1881, стб. 247.
   

    "МОЗАИСТЫ" Ж. САНД
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1841, 15 мая, No 52, с. 208, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   Жорж Санд (Занд) - литературный псевдоним Авроры Дюпен, в замужестве Дюдеван (1804-1876). Страстная пропагандистка идей социализма и эмансипации женщины, "Иоанна д'Арк нашего времени" (Белинский, т. XII, с. 115), Жорж Санд в 1840-е гг. приобретает исключительную популярность в России. Ее влияние испытали на себе Достоевский, Салтыков-Щедрин, Тургенев, Герцен, Островский, Григорович, Писемский, Чернышевский, Дружинин, Анненков, Ап. Григорьев и др. (см. об этом: Скафтымов А. П. Чернышевский и Жорж Санд. - В кн.: Скафтымов А. П. Нравственные искания русских писателей. М., 1972, с. 218-249; ср.: Жданов В. Некрасов и зарубежная литература. - Иностр. лит., 1971, No 12, с. 195). С упреками Жорж Санд в "безнравственности" выступали такие органы, как "Библиотека для чтения" О. И. Сенковского и "Северная пчела" Ф. В. Булгарина.
   Горячим поклонником Жорж Санд в середине, а может быть, уже в первой половине 1840-х гг. станет Некрасов (ср. его более поздние статьи - рецензию на "Путевые заметки" А. Я. Марченко и "Заметки о журналах за июль месяц 1855 года": наст. том, кн. 2, с. 28, 147, а также: Панаев, с. 248). Комментируемая рецензия свидетельствует, что в начале 1840-х гг. характерное для Некрасова отношение к этой писательнице еще не сложилось. Ср. ниже упоминание о Жорж Санд в статье о Поль де Коке (наст, кн., с. 52).
   С. 10. "Когда печальный северный ветер ~ чтобы отыскать их". - Цитируется начало романа Жорж Санд с разночтением: "и я с беспокойством встаю, чтобы отыскать их" вместо "и я в беспокойстве встаю, чтобы отогнать их от твоей постели".
   С. 11. Перевод хорош. - Переводчик романа не установлен.
   

    "ПЕРСТЕНЬ" А. А<МАДИО>
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1841, 19 июня, No 67, с. 267-268, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   Имя автора рецензируемой книги, на титульном листе обозначенное: "А....о", предположительно было установлено по посвящению ее некоему Ивану Осиповичу Амадио (ПСС, т. IX, с. 697).
   Александр Иванович Амадио (1823-1846) - студент Московского университета (см.: [Саитов В. И., Модзалевский Б. Л.] Московский некрополь, т. 1. СПб., 1907, с. 30). Подпись "Александор Амадио" стоит под рассказом "Незначительная ошибка", опубликованным в "Литературной газете" (1845, 22 нояб., No 45, с. 739-741).
   
   С. 11. ...московских Афин, лежащих между Никольскими и Ильинскими воротами. - В примечании к одной из статей "Литературной газеты" пояснялось: "Москвичи толкучий рынок у Никольских ворот называют Афинами, - вероятно, потому, что там торгуют так называемые офени, ходебщики с книгами" (1843, 31 янв., No 5. с. 101).
   С. 12....одну замысловатую комедию - "Волки в овчарне", об которой мы недавно говорили. - Имеется в виду водевиль, переведенный с французского М. А. Марковым и высмеянный Некрасовым во второй статье цикла "Обозрение новых пиес, представленных на Александрийском театре" (опубликована в "Литературной газете" от 20 мая 1841 г.; см.: наст, кн., с. 292).
   С. 12....и ... слава богу!" галиматье конец. - Некрасов обыгрывает финальные слова книги; "... слава богу <...> отрадный для автора и читателя конец". Ср. аналогичную концовку рецензии "Отечественных записок" на книжку Амадио: "Не скончайся Леонид, не было бы отрадного конца: не будь отрадного конца - не было бы конца нашему терпению" (1841, N 6, отд. VI, с. 23)
   

    "БЕСПРИЮТНЫЙ" И. УГРЮМОВА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1841, 19 июня, No 67, с. 268, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   "Бесприютный" И. Угрюмова - одно из произведений "серо-бумажной" литературы, которыми изобиловала книжная торговля 1840-х гг. В "Современнике" (1841, т. 24, отд. I, с. 108-109) повесть эта отнесена к числу сочинений, которые "ожидают в нынешнем же году смерти". Ср. аналогичный отзыв в "Отечественных записках" (1841, No 6, отд. VI, с. 30).
   
   С. 12. "На могиле красота виднее" ... - Эти слова не имеют точного соответствия в повести Угрюмова, по смыслу к ним ближе всего следующее суждение автора: "Если б люди чаще удалялись на кладбище, они были бы добродетельнее" (с. 2-3).
   С. 12. Саша, ангел, как не стыдно Вещь чужую к себе брать! - Начало распространенной песни, входившей в ряд песенников первой половины XIX b. (см., например: Новейший всеобщий песенник, ч. 3. М., 1810, с. 108; Карманный песенник, или Собрание российских песен и романсов. СПб., 1832, с. 76 и др.).
   

    СТО РУССКИХ ЛИТЕРАТОРОВ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1841, 24, 26 и 29 июля, No 82, 83 и 84, с. 327-328, 331-332. и 335-336, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: Собр. соч. 1930, т. III.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено Н. М. Выводцевым (си.: Собр. соч. 1930, т. III, с. 369) на основании письма Некрасова к редактору "Литературной газеты" Ф. А. Кони от 18 июля 1841 г., где Некрасов просит уплатить ему "за 1 1/2 листа для "Л<итературной> г<азеты>"", поясняя в подстрочном примечании: "Библиогр<афия> ("Сто лит<ераторов>" и пр.) <...> кажется, пойдут на следующей неделе".
   "Сто русских литераторов" - одно из самых крупных издательских начинаний книгопродавца А. Ф. Смирдина, издание, рассчитанное на 10 огромных томов, в каждом из которых предполагалось напечатать новые произведения, главным образом беллетристические, десяти современных или недавно умерших авторов с их портретами и автографами (в 1839, 1841, 1845 гг. вышли первые три тома). Образцом для Смирдина послужил сборник, изданный в Париже Левекком - "Париж, или Книга ста одного" (Paris, ou le Livro de cent-et-un, v. 1-3. Paris, 1831; v. 4-9. Paris, 1832; v. 10. Paris, 1833).
   Задолго до появления т. 1 "Ста русских литераторов" "Библиотека для чтения" шумно рекламировала готовящийся многотомный альманах: "А. Ф. Смирдин готовит публике великий, великолепный подарок, которому но было ничего равного на книжной Руси. Это будет пантеон русской литературной славы первой половины XIX века; это будет monumentum aere perennius <памятник прочнее меди> бессмертия всех нас, грешных и смертных, - нас, то есть писателей ..." (1838, т. 30, окт., отд. VI, с. 39). После выхода т. 1 рекламную статью "А. Ф. Смирдин и "Сто русских литераторов"" посвятил ему Ф. В. Булгарин (СП, 1839, 19 док., No 287). Иллюстрации для "Ста русских литераторов" создавались такими художниками, как К. П. Брюллов, В. Ф. Тимм, Т. Г. Шевченко, Ф. П. Толстой (сводку фактических сведений об этом альманахе см. в кн.: Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция. М., [1928], с. 209-214, 251-254).
   Однако грандиозное предприятие Смирдина было обречено на неудачу, предопределенную, по мнению Белинского, прежде всего тем, что не существовало тех ста литераторов, которые были бы достойны занять место в подобном издании. Немногие крупные писатели, представленные в томах "Ста русских литераторов", оказались в окружении второстепенных и третьестепенных авторов: рядом с Пушкиным - Р. М. Зотов и П. П. Свиньин, с Крыловым - К. П. Масальский и П. П. Каменский (см.: Белинский, т. IX, с. 241-272, там же общая характеристика издания; ср. его же статью о т. 2 "Ста русских литераторов" - Белинский, т. V, с. 186-217). Белинский учитывал также, что в выборе авторов Смирдин опирался на советы таких литераторов, как Ф. В. Булгарин, Н. И. Греч и О. И. Сенковский. В своих изданиях они восхваляли и т. 2 "Ста русских литераторов" (см. рецензии "Северной пчелы" (1841, 21 июля, No 160, с. 638-639), "Библиотеки для чтения" (1841, т. 47, июль, отд. VI, с. 1-6), "Русского вестника" (1841, No 9, с. 706-708)). При этом критик булгаринской "Северной пчелы" В. С. Межевич, отвечая Белинскому и явно стремясь изолировать его, подчеркивал, что "в одном и только в одном русском журнале появилась грозная филиппика против второго тома <...> "Ста русских литераторов"" (СП, 1841, 21 июля, No 160, с. 639). В этих условиях близость к Белинскому в общей оценке альманаха и отдельных произведений, напечатанных в т. 2 (ниже такие оценки отмечаются), в появившейся через несколько дней статье Некрасова имела характер сознательной поддержки критика.
   В рецензии Некрасова с незначительными разночтениями цитируются с. 8, 12, 16, 31-32, 54-55, 120, 243, 247, 248, 362, 400-401, 453, 696 т. 2 указанного издания.
   
   С. 13. ...а просто "пантеон знаменитостей современной нам литературной эпохи". - По-видимому, перефразировка приведенных выше слов: "Это будет пантеон русской литературной славы первой половины XIX века..." (БдЧ, 1838, т. 30, окт., отд. VI, с. 39).
   С. 13. ...с покойным А. А. Орловым, которого статья и портрет, по словам "Сына отечества" ~ также войдут в состав "Ста литераторов". - В статье о т. 1 "Ста русских литераторов" критик "Сына отечества" на вопрос воображаемого собеседника: "Но после сего и Александр Анфимович Орлов поступил в "Сто литераторов?"" - отвечал: "Почему же не так, если Смирдин решился представить всю современную литературу во всех ее фасах?" (1839, т. 3, февр., "Критика", с. 118). Очевидно, такие слухи циркулировали еще до выхода в свет т. 1 "Ста русских литераторов". 31 октября 1838 г. Ф. М. Достоевский сообщал брату, М. М. Достоевскому: "...Смирдин готовит Пантеон нашей словесности книгою: портреты 100 литераторов. <...> И вообрази: Зотов (?!) и Орлов (Александ<р> Анфимов<ич>) в том же числе. Умора!" (т. XXVIII, кн. 1, с. 55).
   С. 13. Разве Федот Кузмичев не столько же знаменит в своем роде, как Орлов в своем! - А. А. Орлов (1791-1840) и Ф. С. Кузмичев (ок. 1809-1860) - писатели, имена которых в 1840-е гг. были синонимами ремесленников и графоманов.
   С. 14. Шишков слишком далеко увлекся своею ненавистью к иностранным словам, но во всяком случае влияние его было полезно. - А. С. Шишков (1745-1841) - писатель и государственный деятель. Его лингвистические идеи, которые определяла ориентация на старославянский язык и фольклор, вызвали острую полемику и оказали влияние на развитие русского литературного языка, в частности на творчество Грибоедова и Крылова. Отзыв о Шишкове Белинского значительно резче более объективной некрасовской оценки. Он видел в Шишкове духовного отца таких идеологов официальной народности, как Шевырев и Погодин, и подверг критике его взгляды в статье о т. 2 "Ста русских литераторов" (т. V, с. 190-197).
   С. 14. С. Л. Львов (1740-1812) - генерал от инфантерии, близкий к Г. А. Потемкину; славился даром рассказывать и представлять в лицах.
   С. 14. Л. И. Марков (1747-1827) - граф, екатерининский дипломат.
   С. 14-15. ...с воздухоплавателем Гарнереном ~ летал по воздуху. - Опыты полетов на воздушном таре французского военного воздухоплавателя A.-Ж. Гарнерена (1769-1823) производились в Петербурге в 1800 г. в присутствии царского двора и цесаревича Александра.
   С. 15. Хотя ум сердце и толкает ~ "Постой! посмотрим, поглядим!". - Стихи Шишкова из его письма к С. Л. Львову, приведенные им в статье "Воспоминание о моем приятеле".
   С. 15. "Кукушка и петух". - В перепечатанной вслед за Белинским басне Крылова высмеивались взаимовосхваления Булгарина и Греча; в т. 2 "Ста русских литераторов" это подчеркивалось удачной карикатурой А. О. Дезарно с изображением петуха и кукушки похожими на Булгарина и Греча. Перепечатали басню многие журналы, что вызвало замечание близкого Булгарину "Русского вестника" о том, что "безделку Крылова столько раз перепечатывали..." (ср. примечания Н. Л. Степанова в кн.: Крылов И. А. Полн. собр. соч., т. 3. М., 1946, с. 517-518).
   С. 16. ...рассказа г. Загоскина "Официальный обед". - Ср. отзыв Белинского об этом рассказе: "... сто первое повторение всех комедий, повестей и романов г. Загоскина <...> все старо, все уже известно публике - и лица, и характеры, и провинциальные оригинальности, и злодеи, и резонеры, и чудаки" (т. V, с. 206). Солидарность Некрасова с Белинским в данном случае приобретает особое значение, поскольку с отзывом Белинского о М. II. Загоскине но согласились московские друзья критика. 10 июля 1841 г. A. Д. Галахов писал А. А. Краевскому: "Отзыв о Загоскине в критике "Ста литераторов" многим не понравился. Вы напрасно так резко отозвались" (ЛН, т. 56, с. 159).
   С. 18. ...следующее искажение известных стихов. - В приведенном ниже двустишии перефразируется рефрен популярного "Хора" ("Гром победы раздавайся...") Г. Р. Державина (см. его "Описание празднества в доме кн. Потемкипа по случаю взятия Измаила", 1791):
   
   Славься сим, Екатерина,
   Славься, нежная к нам мать.
   
   С. 18. ... художник сметливый и искусный, г. Тимм... - B. Ф. Тимм (1820-1895) - популярный в 1840-е гг. художник-иллюстратор, впоследствии издатель "Русского художественного листка" (1851-1862). Был привлечен Некрасовым к участию в иллюстрированном альманахе "Физиология Петербурга" (1845).
   С. 18....как быстро исчезает на земле всё великое и прекрасное! - Характерное для Некрасова ироническое использование восходящего к В. А. Жуковскому мотива (ср.: наст. кн., с. 270, 271, а также: наст. изд., т. VIII, с. 184, 744).
   С. 18. Давно уже г. Булгарин не писал ничего, кроме фельетонных статеек и мелких рассказов для "Северной пчелы"... - Ф. В. Булгарин (1789-1859) - писатель, фельетонист и журналист. В 1825-1859 гг. - редактор газеты "Северная пчела" (с 1831 г. совместно с Н. И. Гречем); был также редактором журналов "Северный архив" (1822-1828) и "Сын отечества" (1825-1839); одна из самых одиозных фигур в русской литературе 1830-1850-х гг.; был осведомителем III Отделения.
   С. 18. ...даже и те, которые сроду не занимались легкою литературою, принялись за повесть... - В т. 2 "Ста русских литераторов" опубликована повесть "Сила воли" Н. И. Надеждина, ранее в качестве беллетриста не выступавшего (см. о ней ниже).
   С. 19. ..."времен очаковских и покоренья Крыма"... - Цитата из "Горя от ума" А. С. Грибоедова (д. II, явл. 5), использованная Вулгариным в качестве эпиграфа к повести "Победа от обеда".
   С. 19. ...одою, которую он написал в честь Потемкина. - Г. А. Потемкин (1739-1791) - русский государственный и военный деятель, фаворит и ближайший сподвижник Екатерины II.
   С. 19. По крайней мере в ней видна цель, видна мысль... - Ср. аналогичный отзыв Белинского об этой же повести Булгарина: "Повестца <...> очень незавидная", однако у автора "явно была предметом мысль - изобразить быт Екатерины Великой - и это, несмотря на топорную отделку его повести, придало ей интерес". И далее: "...тут есть мысли и взгляды поистине дельные..." (т. V, с. 208-209). Этот отзыв вызвал ответ сотрудника булгаринской "Северной пчелы" В. С. Межевича: "...прошли было темные слухи, что один из злейших литературных противников Булгарина <...> хвалит эту статью. Услыхав такую весть, Булгарин, как спартанец в Афинах, сказал: "Неужто я написал какую-нибудь глупость?"" (1841, 21 июля, No 160, с. 639). Отзыв Некрасова, появившийся несколько дней спустя после этого выпада, приобретал характер подчеркнуто-демонстративной солидарности с Белинским.
   С. 19. ...знаменитого г. Масальского... - К. П. Масальский (1802-1861) - беллетрист, автор псевдоисторических романов "Стрельцы" (1832), "Регентство Бирона" (1834) и др., повести в стихах "Терпи, казак, атаман будешь" (1829); в 1842-1852 гг. редактор "Сына отечества"; но раз выступал против Гоголя и "натуральной школы" (см.: Виноградов В. В. Этюды о стиле Гоголя. - В кн.: Виноградов В. В. Избр. труды. Поэтика русской литературы. Л., 1976, с. 294-344). Летом 1846 г. Некрасов пытался приобрести у Масальского право на издание "Сына отечества" (см.: Глинка Ф. С. К биографии Некрасова. - ИВ, 1891, т. XILIII, No 2, с. 586; Достоевский, т. XXVIII, кн. 1, с. 125).
   С. 20. Пестрым, вычурным слогом героев новейших произведений Дюма и Дюканжа... - Александр Дюма-отец (1802-1870) - французский писатель, автор многочисленных романов, переводившихся на русский язык с начала 1830-х гг.; в 1858 г., во время своей поездки в Россию, встречался с Некрасовым (см.: Григорович, с. 160). Виктор Дюканж (В.-А.-Ж. Брахайн) (1782 - 1833) - французский романист и драматург; популярность его произведений, достаточно слабых в художественном отношении, объяснялась занимательностью их сюжетов.
   С. 20. ...мадам Радклиф... - Анна Радклиф (урожд. Уорд; 1704-1823) - английская писательница, автор популярных в свое время "романов ужасов". Сюжетные мотивы ее романов и характерные для нее описательные приемы оказали довольно значительное влияние на европейские литературы первой половины XIX в., в том числе и на русскую; известны многочисленные подражания ее произведениям.
   С. 22....произведение г. Вельтмана "Урсул" далеко, очень далеко отстало от его первых произведений... - А. Ф. Вельтман (1800-1870) - писатель и историк. Его романы, такие как "Странник" (1831-1832) и особенно "Кащей бессмертный" (1833), имели шумный успех у читателей (см.: Бухштаб Б. Первые романы Вельтмана. - В кн.: Русская проза. Л., 1926, с. 192-231; Переверзев В. Ф. Предтеча Достоевского. - В кн.: Переверзев В. Ф. У истоков русского классического романа. М., 1965, с. 114-214; Акутин Ю. М. Александр Вельтман и его роман "Странник". - В кн.: Вельтман А. Ф. Странник. М., 1977, с. 247-300). Сборник "Повести" (1839-1840) был холодно встречен публикой и критикой, а повесть "Урсул" расценивалась как явная неудача. Белинский о ней писал: "Неужели падение таланта, - последний предсмертный и потому невнятный лепет его?..". И далее: "Изысканность, вычурность, напыщенность, туманность, бессвязность, пестрота, и, к довершению всего, - хоть разломай себе голову, а ничего не поймешь в этой повести..." (т. V, с. 212). "Северная пчела" отметила: "В этой повести, изображающей молдаванские нравы, есть несколько превосходных поэтических страниц, как и во всех сочинениях г. Вельтмана, но целое как-то темно, тяжело, как-то недосказано..." (1841, 21 июля, No 160, с. 639).
   С. 23. Картинка к повести г. Вельтмана ~ истаскан. - Иллюстрация Зеленцова изображает героя повести Урсула, созерцающего спящих жену и маленького сына. К. А. Зеленцов (1790-1845) - художник-жанрист, с 1833 г. - академик; иллюстрировал книги Булгарина, Жуковского, Загоскина, Зотова.
   С. 23. ...повесть г. Надеждина "Сила воли". - Н. И. Надеждин (1804-1856) - критик, эстетик, ученый и журналист, издатель "Телескопа". В рецензии на т. 2 "Ста русских литераторов" Белинский отмечал: "... повесть совсем не дело г. Надеждина <...> "Сила воли" рассказана умно, но холодно и бесцветно, тогда как по ее содержанию, почерпнутому из кипучей жизни католической Италии, фантазии и чувству было бы где разгуляться" (т. V, с. 214).
   С. 23.... своему путешествию на Борромейские острова...- Близко к этому географическому названию наименование одного из островов в Индийском океане у северо-западного побережья Австралии (о-в Барроу).
   С. 25. Картинка, приложенная к повести г. Надеждина... - Иллюстрация к повести выполнена Т. Г. Шевченко.
   С. 25. Повесть г. Каменского "Иаков Моле" происходит во времена истребления тамплиеров... - П. П. Каменский (1810-1870) - беллетрист, подражатель Марлинского, друг Булгарина и Греча. Более поздний отзыв Некрасова о нем см.: наст, том, кн. 2, с. 79. Белинский также постоянно высмеивал вычурность стиля Каменского (т. II, с. 481-484; т. III, с. 144-146 и 357-363; т. V, с. 214-215). О Каменском см.: Левин Ю. Д. Шекспир - герой русской романтической драмы. - В кн.: Шекспировские чтения, 1976. М., 1977, с. 187-188. Тамплиеры (или храмовники) - могущественный католический духовно-рыцарский орден, принимавший участие в крестовых походах. В конце XIII в. тамплиеры обосновались преимущественно во Франции. В начале XIV в. против них были выдвинуты обвинения в ереси, начат инквизиционный процесс. Повесть Каменского посвящена последнему великому магистру ордена тамплиеров Иакову Моле (Жак де Моле; ум. 1314).
   С. 25. Картинка нисколько не уступает повести. - Иллюстрация к повести принадлежит Ф. П. Толстому.
   С. 25. Рассказ В. И. Панаева ... - В. И. Панаев (1792-1859) - поэт и влиятельный чиновник, автор сентиментальных "Идиллий" (1820).
   С. 26. ...рассказ г. Веревкина... - Н. Н. Веревкин (псевдоним: "Рахманный"; 1813-1838) - писатель, сотрудник "Библиотеки для чтения" в 1836-1838 гг. Одна из его повестей, "Катенька" (1837), произвела сильное впечатление на юного Герцена (т. XXI, с. 264). О его повести "Любовь петербургской барышни", напечатанной в рецензируемом альманахе с подзаголовком "Предсмертный рассказ", Белинский отозвался гораздо резче, чем Некрасов (т. V, с. 215-216).
   

    1842
   

    АЛЬБОМЫ ИЗБРАННЫХ СТИХОТВОРЕНИЙ...
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 25 янв., No 4, с. 73-74, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко. Косвенно оно подтверждается письмом Некрасова к книгопродавцу И. Т. Лисенкову от 12 января 1842 г., где поэт просит прислать "для разбора" в "Литературной газете" "книгу "Избранные стихотворения для дам"...".
   Белинский также высмеял сборник "галантерейного штабс-капитана" Милюкова: "...кроме двух или трех посредственных стихотворений новейшего изделия да маленькой пьески Пушкина, все остальное в этом сборнике - старое, теперь забытое, или новое в старом и забытом роде" (т. V, с. 610-612). Ср. аналогичные отзывы других журналов (С, 1842, т. 26, отд. I, с. 52-53; БдЧ, 1842, т. 50, отд. VI, с. 42-44).
   
   С. 27. ...между русскими пиесами попадаются и французские. - В сборнике были опубликованы в оригинале стихотворения А.-М.-Л. Ламартина, которые составитель выдал за свои. В плагиате его уличил автор указанной рецензии в "Библиотеке для чтения" (с. 43) (ер.: Белинский, т. VI, с. 448 и 759).
   С. 27. (В) чужбине свято наблюдаю... - На искажение этого пушкинского стиха, напечатанного в рецензируемом сборнике так: "Чужбине свято наблюдаю", обратил внимание Белинский (т. V, с. 611).
   С. 28. ...стихов Вельтмана "Луч надежды"... - Этот романс Вельтмана опубликован в журнале "Пантеон русского театра" (1840, No 4, "Стихотворения и куплеты", с. 39).
   С. 28. Я век с тобой не разлучуся... - Здесь и далее цитаты приводятся с изменением пунктуации, курсив Некрасова перемежается с курсивом издания, цитируются с. 45, 83, 89, 64, 70, 71, 77, 30, 20.
   С. 28. ... вы вдруг встречаете арию из "Волшебного стрелка": "Что б мы были без вина!"... - "Волшебный стрелок" ("Фрейшютц"; 1821) - популярная опера К.-М. Вебера (1786-1826) на либретто Ф. Кинда (1768-1843). "Что б мы были без вина..." - куплеты Каспара (д. I, явл. 6).
   С. 29. Один другому предлагал... - Эта и следующая эпиграммы, процитированные Некрасовым, были взяты составителем рецензируемой книги из сборника "Собрание любителей российского слова, содержащее разные сочинения в стихах и прозе некоторых российских писателей" (СПб., 1783, т. I, ч. 3, с. 38; т. II, ч. 4, с. 110).
   С. 30. В немецком первый языке ~ В его наряды облекает. - Разгадка этой шарады, помещенной в сборнике Милюкова на с. 20-21, - дурак. Использование рецензируемой книги для издевательского выпада против ее автора - характерный прием Некрасова-критика.
   

    СЕКРЕТ МАШИ, ИЛИ СРЕДСТВО ВЫУЧИТЬСЯ МУЗЫКЕ БЕЗ ПОМОЩИ УЧИТЕЛЯ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 25 янв., No 4, с. 74, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко. Ср. также приведенное выше письмо Некрасова к И. Т. Лисенкову от 12 января 1842 г. с просьбой прислать "вновь вышедшие книги (особенно из детских)".
   
   С. 30. ...она не может, как думает автор, научить музыке без помощи учителя... - Об этом писали и другие рецензенты: "Дитяти выучиться без учителя музыке невозможно" (ОЗ, 1841, No 12, отд. VI, с. 53; ср.: С, 1841, т. 25, отд. I, с. 30).
   С. 31. ...слог в полном смысле детский. - В цитированной рецензии "Отечественных записок" сказано: "Напрасно также он <автор> дал своему "Секрету" такую дурную форму апатически детского диалога, который имеет лишь одну наружность детскую, но совершенно далек от обычаев и взглядов детей".
   

    УКАЗАТЕЛЬ С.-ПЕТЕРБУРГА, С ПЛАНОМ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 25 янв., No4, с. 74, без, подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   
   С. 31. Продается в книжной лавке И. Т. Лисенкова... - Книжная лапка Лисенкова с 1836 г. помещалась в доме Пажеского корпуса (Садовая ул., д. 26/8), напротив Гостиного двора. В цитированном выше письме петербургскому издателю и книгопродавцу И. Т. Лисенкову (1802-1881) от 12 января 1842 г. Некрасов пишет: "...а за то, что Вы нас одолжите ими <вышедшими книгами для разбора>, будет безденежно объявлено в "Литер<атурной> газете" о продаже их и Вашем магазине".
   

    ИСТОРИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ О ЖИЗНИ ПРЕПОДОБНОЙ ЕВФРОСИНЬИ, КНЯЖНЫ ПОЛОЦКОЙ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 25 янв., No 4, с. 74, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко. Более подробную рецензию на эту книгу поместила "Библиотека для чтения" (1842, т. 51, отд. VI, с. 79-81).
   

    УКАЗАТЕЛЬ ГУБЕРНСКИХ И УЕЗДНЫХ ПОЧТОВЫХ ДОРОГ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 1 февр., No 5, с. 99, без подписи.
   В собрание сочинений включается впервые.
   Автограф не найден.
   
   Авторство установлено М. Я. Блинчевской на основании записки Некрасова книгопродавцу И. Т. Лисенкову от марта-апреля (?) 1842 г., в которой говорится: ""Дорожник" <...> посылаю". Книга у Лисенкова, очевидно, была взята Некрасовым для рецензирования. До сих пор эти слова ошибочно связывались с рецензией Некрасова "Указатель Санкт-Петербурга, с планом" (см.: наст. кн., с. 31). Шутливо-фельетонная манера рецензента также говорит в пользу авторства Некрасова (см.: Блинчевская М. "О важной вещи должно и говорить с важностню..." (Неизвестная заметка юноши Некрасова). - Моск. комсомолец, 1971, 19 нояб., No 272).
   С. 31. ...дополнен в 1842 году. - Два первые издания "Указателя" А. Д. Савинкова вышли в 1836 и 1838 гг. в Петербурге.
   С. 32. ...если, бы составитель против числа верст выставил сумму прогонов (хоть на пару)... - Прогон - плата за проезд на почтовых лошадях, исчислявшаяся в зависимости от расстояния и количества полученных лошадей.
   

    "ЧЕЛОВЕК С ВЫСШИМ ВЗГЛЯДОМ, ИЛИ КАК ВЫЙТИ В ЛЮДИ" Е. Г.

    Части первая-четвертая
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 8 февр., No 6, с. 115-117, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено А. Я. Максимовичем и М. М. Гином на основании письма Некрасова к книгопродавцу И. Т. Лисенкову от 26 января 1842 г., где упомянута настоящая книга (""Человека с высшим взглядом" возвращаю") (ср. письмо аналогичного содержания Лисенкову от 12 января 1842 г., где содержится просьба высылать "для разбора" "вновь вышедшие книги", и соответствующие рецензии, принадлежность которых Некрасову указана В. П. Горленко), и несомненной связи с рецензией на роман "Кузьма Петрович Мирошев" (наст. кн., с. 43-51). Ср. также характерные для Некрасова упоминания о Гоголе и Поль де Коке.
   
   С. 32. Сочинение Е.Г. - Криптонимом "Е. Г." подписывался писатель Е. П. Гуляев, близкий "Северной пчеле" Ф. В. Булгарина. Выходу в свет его романа предшествовало рекламное извещение, приложенное к театральным афишам, в котором сообщалось, что в романе изображены картины "нравов людей различных сословий" столицы. В ответ на это Белинский писал: "...в романе нет не только петербургских, но и никаких нравов, никаких людей; все это заменяется в нем бумажными куклами плохой работы" (т. V, с. 605). Ироническую оценку творения Гуляева находим в рецензии "Библиотеки для чтения" (1842, т. 51, отд. VI, с. 16-21).
   С. 32. ..."смотря на жизнь с высшей точки... - Здесь и далее Некрасов приводит цитаты из романа с незначительными разночтениями и сокращениями; цитируются ч. 1 (с. 28, 29, 17, 19, 85, 87, 23) и ч. 3 (с. 35-38, 40, 43, 45, 113).
   С. 32. Один пошел по Гороховой, другой по Невскому, третий по Вознесенской... Гороховая - ныне ул. Дзержинского; Вознесенская (Вознесенский проспект) - ныне пр. Майорова.
   С. 33. Шли, шли, да и пришли ~ в "Hotel du Nord"... - Упоминание об этом трактире встречается в "Записках" П. А. Каратыгина (Л., 1929, т. 1, с. 44). Об известном доме Голлидея (ныне - набережная канала Грибоедова, д. 97), в котором находился трактир, см.: Вернатас Е. 9. Приют Мельпомены. - Ленингр. панорама, 1987, No 12, с. 35-37.
   С. 34. "Компании захотел: в лавочку ступай!". - Слова Осипа из "Ревизора" Гоголя (д. II, явл. 1).
   С. 34. Пуф - ложное известие, нелепая выдумка, вздорное, дутое дело (франц. pouf).
   

    РАСПИСАНИЕ ТРАКТОВ ОТ С.-ПЕТЕРБУРГА ДО МОСКВЫ И ДРУГИХ ВАЖНЕЙШИХ МЕСТ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ...
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 15 февр., No 7, с. 144, без подписи.
   В собрание сочинений включается впервые.
   Автограф не найден.
   
   Атрибутируется Некрасову по связи с ого рецензией на "Указатель губернских и уездных почтовых дорог в Российской империи", помещенной в No 5 "Литературной газеты" от 1 февраля 1842 г. Дополнительный атрибутивный аргумент: из пяти рецензий в критико-библиографическом отделе No 7 "Литературной газеты" за 1842 г. кроме комментируемой рецензии Некрасову принадлежат помещенные вслед за нею рецензии на книги "Дитя-художник", "Русский патриот" и "Пять стихотворений Н. Ступина" (см.: наст. кн., с. 39-43).
   
   С. 38. Недавно, разбирая подобный дорожник, мы жалели ~ числа прогонов. - Ср. в рецензии Некрасова на "Указатель губернских и уездных почтовых дорог в Российской империи": "... хорошо было бы, если бы составитель против числа верст выставил сумму прогонов..." (с. 32).
   

    ДИТЯ-ХУДОЖНИК
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 15 февр., No 7, с. 144, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   В оценке этой книжки Некрасов разошелся с современными ему критиками, отозвавшимися о ней как об "умной и полезной для детей" (ОЗ, 1842, No 3, отд. VI, с. 26; ср.: С, 1842, т. 26, отд. I, с 60; СП, 1842, 19 марта, No 62, с. 245).
   
   С. 39. ..."представляет все необходимые указания ~ составить из бумаги". - Некрасов с незначительными разночтениями цитирует "Предисловие" к изданию (с. 1).
   С. 3 9....соединяется, по латинской поговорке, приятное с полезным. - Имеется в виду латинское выражение "Mis cuit utile dulci" ("Соединять приятное с полезным").
   

    РУССКИЙ ПАТРИОТ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 15 февр., No 7, с. 144-145, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено Н. М. Выводцевым по явной связи с предшествующей и последующей рецензиями (см.: Собр. соч. 1930, т. III, с. 369; ПСС, т. IX, с. 702).
   Комментируемая рецензия - одно из первых выступлений Некрасова против казенного патриотизма. Белинский в рецензии на этот сборник писал: "Чувство любви к отечеству - благородное и возвышенное чувство; но оно должно высказываться не в плохих виршах, и так как хорошая цель но оправдывает дурного выполнения, - то мы бы советовали неизвестному "отечественному песнопевцу" заняться лучше сочинением протоколов и отношений, чем терзать слух своих соотечественников стихотворного нескладицею..." (т. VI, с. 116). Ср.: С, 1842, т. 27, отд. I, с. 101-102. О стихотворных пародиях в критических статьях и фельетонах Некрасова см.: Бухштаб Б. Я. Библиографические разыскания по русской литературе XIX века. М., 1966, с. 78-91; Мельгунов Б. В. 1) Некрасов, Панаев - Новый поэт. - РЛ, 1986, No 3, с. 153; 2) Некрасов - участник публицистического отдела "Современника". - Некр. сб., IX, с. 28-30.
   
   С. 40. Каждая строфа "Привета России"... - Далее цитируются отдельные строки этого стихотворения ("Русский патриот", с. 1-6) с разночтением: "Россия возносись! Доволен всем тобой..." (в рецензируемой книге: "Россия, возносись, - и царствуй Николай!"). Замена продиктована, очевидно, цензурными соображениями.
   

    "ПЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ" Н. СТУПИНА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 15 февр., No 7, с. 145-146, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   Н. Ступин - сотрудник журнала "Маяк". Его книжка, которой посвящена настоящая рецензия, вызвала единодушное осуждение критики (03, 1842. No 3, отд. VI, с. 18; С, 1842, т. 26, отд. I, с. 52- 53; БдЧ, 1842, т. 52, отд. VI, с. 1-4).
   К включению в рецензию стихотворных пародий Некрасов-критик особенно охотно прибегал, когда рецензируемое произведение, по его мнению, не заслуживало серьезного разбора. Ср. пародию в предыдущей рецензии.
   
   С. 42. Вмале - вскоре (старинное).
   

    "КУЗЬМА ПЕТРОВИЧ МИРОШЕВ" М. ЗАГОСКИНА

    Части первая-четвертая
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 1 марта, No 9, с. 181-184, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено А. Я. Максимовичем и М. М. Гином на основании позднейшего свидетельства поэта: "До меня доходили слухи, что Белинский обращает внимание на некоторые мои статейки. Случалось так: обругаю Загоскина в еженедельной газете, потом читаю в ежемесячном журнале о том же" (ПСС, т. XII, с. 23). "Еженедельная газета" - это, конечно, "Литературная газета", а "ежемесячный журнал" - "Отечественные записки". Речь идет о времени, когда Некрасов еще не был знаком с Белинским, т. е. до начала 1843 г., ибо в письме Белинского к В. П. Боткину от 31 марта-3 апреля 1843 г. Некрасов уже упоминается как знакомый. Единственный соответствующий свидетельству Некрасова отзыв о Загоскине в "Литературной газете" указанного периода - комментируемая рецензия. Появилась она одновременно с большой статьей Белинского об этом же романе (ОЗ, 1842, No 3, отд. V, с. 17-34; ценз. разр. - 28 февр.), в оценке которого оба критика оказались очень близки друг другу. Стиль рецензии и сходство ее оценок с некоторыми оценками статьи Некрасова о т. 2 "Ста русских литераторов" также свидетельствуют об авторстве Некрасова.
   М. Н. Загоскин (1789-1852) - один из зачинателей русского исторического романа, впервые обратил на себя внимание романом "Юрий Милославский, или Русские в 1612 году" (1829). Новизна жанра, исторический колорит, искусное изображение быта, увлекательность изложения обеспечили этой книге исключительный успех. Следующие его романы ("Рославлев", 1830; "Аскольдова могила", 1833; "Тоска по родине", 1839, и др.) уже не пользовались таким успехом.
   В 1840-е гг. Загоскин был близок к славянофильскому "Москвитянину", критик которого С. П. Шевырев охарактеризовал "Кузьму Мирошева" как "одно из замечательных произведений истекшего 1842 года" (М, 1843, ч. I, No 1, "Изящная словесность", с. 286). Восторженно оценили этот роман также критики "Сына отечества" (1842, No 3, "Критика", с. 13-28) и "Библиотеки для чтения" (1842, т. 51, отд. VI, с. 4-16). Белинский в упомянутой статье о романе "Кузьма Мирошев" резко осудил его за художественную слабость (т. VI, с. 31-52).
   
   С. 43. 1842 год богат романами. - Авторы перечисленных шике романов: И. Т. Калашников ("Автомат", 1841; см. рецензию Некрасова на его роман "Камчадалка": наст. кн., с. 133, а также: наст. изд., т. IX, кн. 2, с. 325); Е. П. Гуляев ("Человек с высшим взглядом, или Как выйти в люди"; см. рецензию Некрасова на этот роман: наст. кн., с. 32-38); Н. В. Кукольник ("Эвелина де Вальероль"; см. предположительно приписываемую Некрасову рецензию на его пьесу "Боярин Федор Васильевич Басенок": наст. изд., т. XII). И. Штевен ("Солнечный луч. Происшествие из времен Екатерины II"; рецензия на этот роман также приписывалась Некрасову: наст. изд., т. XII); О. И. Сенковский ("Идеальная красавица"); Е. В. Кологривова ("Два призрака"; см. рецензию Некрасова на этот роман: наст. кн., с. 55-60).
   
   С. 43. Страшно перечесть! - Цитата из "Евгения Онегина" Пушкина (гл. III, после строфы. XXXI).
   С. 43....барон Брамбеус... - Под этим псевдонимом выступал О. И. Сенковский (1800-1858) - писатель, журналист, критик, редактор журнала "Библиотека для чтения".
   С. 43. Один из них потчует нас чувствительными тирадами, от которых веет холодом и глушью сибирских снегов... - Речь идет о романе И. Т. Калашникова "Автомат".
   С. 43....другой, обещавший научить нас выйти в люди, выводит на свежую воду наше терпение... - Имеется в виду Е. П. Гуляев, автор романа "Человек с высшим взглядом, или Как выйти в люди".
   С. 43-44.... третий запутывает тысячу узлов ~ оканчивает роман тремя свадьбами, забыв о некоторых с умыслом закинутых намеках, которые не предсказывали подобной развязки... - Роман, о котором говорит здесь Некрасов, - "Эвелина де Вальероль" Н. В. Кукольника. Ср. близкое суждение об этом романе (ЛГ, 1842, 22 февр., No 8, с. 164).
   С. 44. ...хороша, как Эсмеральда... - Эсмеральда - героиня романа В. Гюго "Собор Парижской богоматери" (1831).
   С. 44. ... ей "нечего было есть"... - Здесь и далее рецензируемое издание цитируется с незначительными пропусками и разночтениями. Например: у Некрасова - "нечего было есть" (с. 44), у Загоскина - "нечего было кушать" (ч. I, с. 3); у Некрасова - "в три года каменные палаты выстроит" (с. 44), у Загоскина - "в два года каменные палаты выстроит" (ч. I, с. 56); у Некрасова - "... закричала Мария..." (с. 47), у Загоскина - "...вскричала Мария Дмитриевна..." (ч. I, с. 195) и т. п. Цитаты приводятся из ч. I (с. 3, 56, 70, 126-128, 175, 177, 195), ч. II (с. 19, 105) и ч. IV (с. 131-133).
   С. 47. По обыкновению всех китайских романов... - Ср.: наст. кн., с. 68, 384.
   С. 49. Он останавливается в Зарядъе. - Зарядье - один из древнейших исторических районов Москвы, располагавшихся к востоку от Кремля. В XVIII-начале XIX в. пришедшее в упадок Зарядье превратилось в район трущоб, заселенный мелкими торговцами и ремесленниками.
   С. 50. Как нарочно, в тот же вечер он встречает Ваньку Каина... - Ванька Каин (род. 1718) - Иван Осипов Каин, московский вор и сыщик; авантюрист. В 1855 г. был приговорен к смертной казни, но по указу Сената наказан кнутом и сослан в каторгу.
   С. 51. ...автор описывает вам странные костюмы, фигуры толстяков с лысинами, горбами и большими носами... - Некрасов не раз обращал внимание на "грубый, аляповатый комизм" Загоскина (см., например: наст. кн., с. 17-18). Ср.: Белинский, т. I, с. 403.
   

    ПОЛЬ ДЕ КОК
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 8 марта, No 10, с. 208-210, без подписи. В "Содержании" подписано инициалами: "Н. А. Н.".
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено Д. С. Лихачевым (см.: Собр. соч. 1930, т. III, с. 369).
   Источник комментируемого очерка - вып. 13 серийного издания: Galerie de la Presse, de la litterature et des beaux arts. Redacteur en chef M. Louis Huart. Premiere serie. Paris, 1838.
   Вскоре после выхода в свет этого выпуска "Галереи прессы, литературы и изящных искусств", издаваемой французским критиком Л. Юаром, статья о Поль де Коке была переведена на русский язык (СП, 1838, 17 мая, No 109, с. 433-434). Сопоставление, однако, убеждает, что Некрасов пользовался не текстом "Северной пчелы", а оригиналом, откуда перепечатан и портрет Поль де Кока, приложенный к очерку Некрасова.
   Поль де Кок (1793-1871) приобрел популярность как автор фривольных романов с увлекательной интригой из жизни средних слоев буржуазии. Тяга передовой русской критики 1840-х гг. к изображению в литературе низов общества обусловила повышенный интерес к его творчеству. Белинский считал, что Поль де Кок "держится обеими руками за тот маленький уголок действительности, который не выходит за тесный кругозор его близорукого взгляда, он пишет о том, что есть и бывает" (т. IV, с. 54). Ср. в более поздней статье: "Он <Поль де Кок> не берется за идеалы, которые ему не по силам; а в том, что не выходит из круга его созерцания и его способностей, он несравненен и превосходен. Знание людей и общества, добродушие, веселость, верность истине, местами душа и чувство, шаловливость легкой французской фантазии в подробностях и нравственное чувство в целом, уменье хорошо концепировать и ровно выдержать характеры, завязать и развязать просто, естественно и без натяжек узел возможного, взятого из современного общества, каково бы оно ни было, узел рассказа, изложить его легко, увлекательно, живо, насмешить до слез, а иногда и тронуть, - вот неотъемлемые достоинства Поль де Кока и Неотъемлемые права его на скромную и тихую славу" (там же, т. VI, с. 228; ср.: т. III, с. 270, т. VII, 23-24).
   Отношение к Поль де Коку приобретало особый смысл также и в связи с борьбой вокруг Гоголя: О. И. Сенковский, Ф. В. Булгарин, Н. И. Греч, нападая на Гоголя, сравнивали его с Поль де Коком и даже ставили ниже его (см. об этом: Чернышевский, т. III, с. 28-40, 43, 47-49, 52, 54-55, 61-75; Заболотский С. А. Гоголь в русской литературе. - В кн.: Гоголевский сборник. Киев, 1902, с. 12-40; комментарий Н. И. Мордовченко к публикации: Сенковский О. И. Рукописная редакция статьи о "Мертвых душах", напечатанный в кн.: Гоголь Н. В. Материалы и исследования, т. I. М.-Л., 1936, с. 243-249).
   Защищая Поль де Кока от "моралистов и моралисток, резонеров и резонерок", Некрасов не касается слабых сторон этого писателя, однако он их видел. В одном из его театральных обзоров 1841 г. читаем: "Поль де Кок верен себе: его водевили то же, что и его романы. <...> Так же смешно, остроумно, хотя пусто и не везде совсем благопристойно" (см.: паст, кн., с. 307).
   
   С. 52. ...под спуд, под романы Дюма, Сю, Сулье, Жорж Занд и тому подобных господ и госпож. - Эжен Сю (1804-1857) - французский писатель, автор популярных в 1840-е гг. романов с запутанными сюжетами. Мелькиор Фредерик Сулье (1800-1847) - французский писатель, автор произведений в духе так называемой неистовой литературы с использованием аксессуаров готического романа и мелодрамы, популярпых в России с 1830-х гг.
   С. 53. Карл Поль де Кок родился в Пасси в 1796 году. - Шарль Поль де Кок родился в 1793 г. Некрасов повторяет неточность, допущенную в издании Л. Юара.
   С. 53. ...мечтая уже о забавных злоключениях мосье Дюпона или о похождениях Андрея Савояра. - Дюпон и Савояр - герои романов Поль де Кока "М. Dupont, ou la Jeune fille et sa bonne" (1824) и "Andre le Savoyard" (1825).
   C. 53. ...первый роман - "Сын жены моей". - Роман Поль де Кока "I'enfant de ma femme" опубликован в 1813 г.
   С. 53. ...к модной тогда школе Пиго-Лебрена... - Пиго-Лебрен - псевдоним плодовитого французского романиста и драматурга Шарля Антуана Гийома Пиго де л'Эпинуа (1753-1833).
   С. 53. ...издание второго романа Поль де Кока - "Жоржетты". - Роман "Georgette, ou la Niece du tabellions" опубликован в 1820 г.
   С. 53. ...первым довольно успешным опытом его была "Г<оспо>жа Вальнуар", сюжет которой взят из романа Дюкре-Дюмениля. - Сюжет драмы в пяти действиях "Madame de Valnoir" (1814) восходит к роману "Madame de Valnoir, ou l'Ecole des families" (1813) французского поэта и беллетриста Франсуа Дюкро-Дюмениля (1761-1819), романы которого активно переводились и пользовались большой популярностью в России в конце XVIII-начале XIX в.
   С. 53. ...отправляется к Барбе, книгопродавцу в Пале-Рояле. - Гюстав Барба (род. ок. 1805) - книгопродавец и издатель коммерческой литературы, известный в истории фразцузского книгопечатания изобретением дешевых серийных иллюстрированных изданий. Пале-Рояль - дворец в Париже, в зданиях которого помещались театр, рестораны, кафе, лавки.
   С. 54. ...надев греческую шапку... - В оригинале: "coiffe de son bonnet grec"; по-видимому, имеется в виду феска - мужской головной убор в форме усеченного конуса (обычно красного цвета).
   С. 54. ...смотрит на омнибусы и кабриолеты, на нянек и турлуру... - Турлуру (франц. tourlourou) - "солдатик, пехтура" (военное, устное); так называется один из романов Поль де Кока (1837).
   С. 54. Какая разница между Поль де Коком и Бальзаком ~ чем у певца женщин от тридцати до пятидесяти лет! - Оноре де Бальзак (1799-1850) - французский писатель, автор цикла романов "Человеческая комедия", куда входит роман "Тридцатилетняя женщина" (1835). Ироническое сравнение Поль де Кока с Бальзаком, дословно взятое из текста Юара, близко суждениям о Бальзаке русской критики 1830-1840-х гг. (см. об этом: наст. изд., т. VI, с. 690).
   С. 54. ...обожающий театры "Амбигю" и "Веселости", Тамильский бульвар и Роменвильскую рощу. - Theatre de l'Ambigu Comique (основан в 1769) и Theatre de la Gaite (основан в 1753) - старейшие парижские театры, расположенные и начале XIX в. на Тампльском бульваре - одной из самых популярных улиц Парижа. В репертуаре этих театров преобладали пьесы развлекательного характера - фарсы, водевили, комические опоры и т. д., среди которых большим успехом пользовались водевили Поль де Кока. Роменвиль - городок под Парижем, окрестности которого, славившиеся прекрасными садами, были излюбленным местом прогулок студенческой молодежи и местом действия многих романов Поль де Кока.
   С. 55. ...не уступил бы и самому Бюффону. - Жорж Лун Леклерк Бюффон (1707-1788) - известный французский ученый-натуралист.
   С. 55. С успехом сочинил он и несколько комических опер. - Поль де Кок - автор пяти комических опер: "Une nuit au chateau" (1818), "Gustave, ou le Mauvais sujet" (1821), "Le philosophe en voyage" (1821), "Les eniants de maltre Pierre" (1825), "Le Muletier" (1828).
   

    "ДВА ПРИЗРАКА" ФАН-ДИМА

    Части первая-четвертая
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 8 марта, No 10, с. 211-213, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено А. Я. Максимовичем и М. М. Гином на основании связи комментируемой рецензии с его рецензиями на романы Е. П. Гуляева "Человек с высшим взглядом..." и М. Н. Загоскина "Кузьма Петрович Мирошев" (см.: ПСС, т. IX, с. 705).
   Под псевдонимом "Фан-Дим" писала Е. В. Кологривова (1809-1884), переводчица Данте, сотрудница "Маяка" и "Библиотеки для чтения", автор повестей "Алекеандрина" (1841), "Голос за родное" (1842), "Хозяйка" (1843) и романа "Два призрака" (1842). Последний встретил благосклонный прием в некоторых журналах. Н. А. Полевой приветствовал "прекрасный" роман еще до его выхода в свет (РВ, 1842, No 2, отд. IV, с. 49; ср. также его рецензию: РВ, 1842, No 4, отд. III, с. 23-26). Положительно отозвались о нем "Москвитянин" (1843, ч. I, No 2, с. 289) и "Библиотека для чтения" (1842, No 51, отд. VI, с. 57-67). Белинский в рецензии на "Два призрака", появившейся вскоре после некрасовской, охарактеризовал этот роман как "четырехтомный нуль, огромное вместилище слов без значения и фраз без содержания, длинный, утомительный рассказ о происшествиях и случаях, которых не бывает в действительности; вялое и бесцветное изображение людей, характеров и общества, которых не было, нет н не будет нигде, кроме холодного воображения бесталантных сочинителей..." (т. VI, с. 104).
   С. 58. "Где я была? - Здесь и далее с незначительными разночтениями Некрасов приводит цитаты из ч. IV (с. 116-119, 65 71) и ч. I (с. 106, 69, 20, 8, 14, 15, 10, 32) романа.
   С. 60. Словечка в простоте не скажет, всё с ужимкой! - Неточная цитата из комедии А. С. Грибоедова "Горе от ума" (д. II, явл. 5).
   С. 60. ...в пандан... - наподобие, соответственно (франц. pendant).
   С. 60. ...к "кислейшей маске действительности" ~ у г. Е. Г.... - Некрасов иронически использует ранее отмеченное им в рецензии на роман "Человек с высшим взглядом..." выражение Е. П. Гуляева (см.: наст. кн., с. 33).
   

    "ДРАМАТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ И ПЕРЕВОДЫ" Н. ПОЛЕВОГО

    Части первая и вторая
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1842, 1 нояб., No 43, с. 881-884, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено Г. О. Берлинером (см.: ЛН, т. 53-54, с. 3-6) на основании связи комментируемой рецензии с рецензией Некрасова на последующие части "Драматических сочинений и переводов" Н. А. Полевого и других признаков. Утверждение в Собр. соч. 1965-1967 (т. VII, с. 441), что "авторство Некрасова установлено В. Горленко", основано на недоразумении. В списке В. П. Горленко перепутаны годы: все рецензии 1843 г. приведены под 1842 г., а 1842 г. - под 1843 г. Место названия "Драматические сочинения и переводы" в списке В. П. Горленко и указываемый им No 14 газеты позволяют утверждать, что он имеет в виду рецензию на ч. 3-4 "Драматических сочинений" Полевого (см.: наст. кн., с. 84).
   Атрибуция Г. О. Берлинера может быть дополнена. Характерны для Некрасова использование текста рецензируемого произведения для намека на доносительскую деятельность Ф. В. Булгарина (ср.: наст. кн., с. 62, 83) и обличение "благодарной, незлопамятной и невзыскательной публики" Александрийского театра, представляющее собой типичную тему статей и фельетонов Некрасова в 1840-е гг. (см. "Обозрение новых пиес...", статья третья - наст. кн., с. 293- 295, и особенно фельетоны "Выдержка из записок старого театрала (Материалы для физиологии Александрийского театра)" (1845) и "Театры и публика" (в составе "Отчетов по поводу Нового года", 1845) - наст. изд., т. XII).
   Литературная деятельность Н. А. Полевого (1796-1846) - журналиста, критика, беллетриста и драматурга - распадается на два периода. В первый, московский период своей деятельности Полевой - издатель и редактор журнала "Московский телеграф" (1825-1834). Вскоре после закрытия правительством этого журнала (за отрицательный отзыв об официозной пьесе Н. В. Кукольника "Рука всевышнего отечество спасла") Полевой переезжает в Петербург, где начинает сотрудничать в печатных органах Булгарина и Греча. В этот второй период своей деятельности Полевой пишет ряд монархических пьес, с резким порицанием которых неоднократно выступала передовая критика и прежде всего Белинский. Комментируемая рецензия сыграла роль поворотного пункта в отношении "Литературной газеты" к драматургии Полевого. Если раньше позиция газеты в этом вопросе (авторами статей на театральные темы были, как правило, Ф. А. Кони или Некрасов) не отличалась последовательностью (некоторые пьесы вызывали более или менее резкую критику, другие одобрялись), то теперь хвалебные отзывы о Полевом становятся невозможными.
   С. 61. ...угощать публику ~ с 1838 года... - Ниже Некрасов называет пьесы, с которыми связано представление о Полевом-драматурге, воспевающем патриархальную простоту и нравственную чистоту героев из третьего сословия: "Дедушка русского флота" (1838), "Купец Иголкин" (1839), "Русский человек добро помнит" (1839), "Ужасный незнакомец, или У страха глаза велики" (1839; пер. с франц.), "Он за все платит" (1840; пер. с франц.), "Параша Сибирячка" (1840), "Солдатское сердце" (1840), "Костромские леса" (1841), "Мнимый больной" (комедия Мольера, 1841; пер. с франц.), "Отец и откупщик, дочь и откуп" (1841). Не все из перечисленных Некрасовым пьес вошли в рецензируемые первые две части "Драматических сочинений и переводов" Н. А. Полевого.
   С. 62. ...если б главное лицо пиесы поменялось ролью с действующим тут же поселянином Кауце, то пиеса много бы выиграла ~ стороны вероятия... - В "Послесловии" к рецензируемому изданию Полевой сообщил, что "основание" пьесы "Солдатское сердце" "взято из события в жизни известного литератора Ф. В. Булгарина", который выведен под прозрачным именем офицера Булгарова (Полевой Н. А. Драматические сочинения и переводы, ч. 2. СПб., 1842, с. IX). Поселянин Кауце, роль которого, по мнению Некрасова, Юулгарину больше подходит, доносчик, убийца и лжец.
   С. 62. ...не одна-то во поле дороженька... - Обыгрывается название русской народной песни.
   С. 62. ...осыпала бы рукоплесканиями те же самые "Чересполосные владения"... - Имеется в виду водевиль Полевого, написанный в 1838 г., не имевший успеха и не вошедший в рецензируемое издание.
   С. 62. Пример тому - "Комедия о войне Федосьи Сидоровны с китайцами". - Речь идет о поставленной в 1842г. пьесе Полевого, вызывавшей неизменный восторг "гостинодворской" галерки и насмешки критики.
   С. 62. Изредка только нелепые толки некоторых критиков ~ "заставляли" его "удивляться"... - Возможно, речь идет о Белинском, который, однако, процитировав это же место из "Послесловия", заявил, что не принадлежит "к числу критиков, на которых так горько жалуется г. Полевой" (т. VI, с. 436). Слова: "обобрал Шекспира, Гете, Шиллера ~ и кого-то еще" - цитата, с незначительными пропусками и разночтениями, из "Послесловия" Полевого к "Драматическим сочинениям и переводам" (ч. 2, с. II). Далее цитируется ч. 2, с. III-VI, VIII, XI-XIII.
   С. 63. ...чтобы окончательно утвердить за собою титул и славу российского Шекспира настоящей эпохи... - Иронический титул "российского Шекспира", "друга Шекспира", "Шекспира Александрийского театра" присвоил Полевому Белинский (т. III, с. 519, т. VI, с. 82 и 371; ср. также более поздние отзывы: Белинский, т. VI, с. 667, т. VII, с. 11). Звучали подобные насмешки и на страницах "Литературной газеты": "Боже мой! каких прекрасных драм не написал г. Полевой! Плодовитая страна талантов во всех родах! В Сумарокове наша литература имела российского Корнеля, Расина, Лафонтена, в Хераскове - Гомера, в г. Полевом - Шекспира!" (1841, 8 марта, No 28, с. 112).
   С. 63. Почти все пиесы, помещенные тут, были уже рассмотрены в "Лит<ературной> газ<ете>"... - В "Литературной газете" рецензии на пьесы Полевого появлялись в театральных обзорах Ф. Л. Кони (см., например: 1842, 19 июля, No 28, с. 528-583) и в анонимных статьях (1841, 18 окт., No 118, с. 470-472; 1842, 20 сент., No 37, с. 766 и др.).
   С. 63. ...поразило их необыкновенное сходство ~ чтоб напугать сотню самых храбрых китайцев"... - Характеристика пьес Полевого в этой рецензии Некрасова перекликается с оценкой современной ему драматургии в романе "Жизнь и похождения Тихона Тростникова" (см.: наст. изд., т. VIII, с. 181, 744; Мостовская Н. Н. Пародия в прозе Некрасова. - Некр. сб., IX, с. 56).
   С. 64. ...распивающие с приличными прибаутками ерофеич... - Ерофеич - водка, настоянная на травах.
   С. 64. ...преимущественно для гг. Каратыгиных, г-жи Гусевой и г. Сосницкого... - Каратыгины - артисты Александрийского театра: В. А. Каратыгин 1-й (1802-1853), его брат П. А. Каратыгин 2-й (1805-1879) и А. М. Каратыгина (1802-1880), жена В. А. Каратыгина. Е. И. Гусева (1793-1853) - актриса Александрийского театра на комических ролях. И. И. Сосницкий (1794- 1871) - актер Александрийского театра, преимущественно на комических и сатирических ролях.
   С. 65. ...ничего не обещаю". Давно бы так! - В 1829 г. Полевой объявил подписку на двенадцатитомную "Историю русского народа", деньги взял вперед, а вышли только шесть томов, и на этом издание прекратилось (в 1833 г.). Это послужило поводом для нападок на Полевого и обвинений его в сознательном обмане.
   С. 65. Воспоминание о том дне, когда явилась "Параша" на сцену, всегда будет воспоминанием об одном из счастливейших дней моей жизни. - Театральная цензура не решалась разрешить к постановке на сцене пьесу о сосланном в Сибирь чиновнике, которому дочь испросила у царя прощение. По свидетельству А. И. Вольфа, "veto цензуры было снято" после обращения бенефициантки В. Н. Асенковой к Николаю I (Вольф, ч. I, с. 80).
   С. 66. Трогательное событие сие послужило предметом романа г-жи Коттень "Елизавета Л***, или Сосланные в Сибирь" и повести графа Местра "Юная Сибирячка". - В повести Ксавье де Местра (1763-1852), изданной в 1815 г. в Петербурге, где долго жил французский писатель, использован сюжет романа Мари Софи Коттен "Елизавета Л***, или Несчастье семейства, сосланного в Сибирь и потом возвращенного" (кн. 1-3. М., 1807; 4-е изд. М., 1830).
   С. 60. ""Первое представление "Мельника"". - Пьеса Полевого представляет собой рассказ о первой постановке на сцене комической оперы писателя и драматурга А. О. Аблесимова (1742-1789) "Мельник - колдун, обманщик и сват" (1779).
   С. 66. ... тени великих пиитов, Василия Кирилловича и Александра Петровича ~ Творец "Телемахиды" и творец "Семиры@ почили гораздо прежде, один в 1769-м году, другой в 1777 году. - В. К. Тредиаковский (1704-1774) - поэт и теоретик классицизма, автор стихотворного перевода романа Ф. Фенелона "Приключения Телемака", опубликованного в 1766 г. под названием "Телемахида". А. П. Сумароков (1717-1777) - поэт и драматург, автор трагедии "Семира" (1751).
   С. 66. ...разыгрывали сцену Триссотина и Вадиуса. - Имеется в виду сцена ссоры между салонным поэтом Триссотином (точнее Трессотином) и ученым педантом Вадиусом из комедии Мольера "Ученые женщины". Столкновения с Тредиаковским послужили Сумарокову поводом к написанию комедии "Тресотиниус" (1781), в которой Тредиаковский был выведен под именем этого героя.
   С. 66. Над Аблесимовым, который переписывал у Сумарокова стихи... - Аблесимов в молодости служил у Сумарокова переписчиком.
   С. 66....над его "Мельником" точно смеялся Сумароков... - Сведений о знакомстве Сумарокова с оперой Аблесимова нет.
   С. 66. ...не был потом свидетелем торжества Аблесимова. - Будучи представлена впервые 20 января 1779 г. (т. е. уже после смерти Сумарокова), опора Аблесимова имела шумный успех: на сцене Московского театра она выдержала 52 представления подряд, позднее в петербургских театрах ставилась почти до середины XIX в.
   С. 66. Книпер также лицо не вымышленное... - Имеется в виду Карл Книппер, бывший немецкий негоциант, который в 1777 г. возглавил труппу немецких артистов, арендовавших здание манежа на Царицыном лугу в Петербурге, где в 1779 г. был основан Вольный российский театр; в 1782 г. за нарушение договорных обязательств был отстранен от театральных дел.
   С. 66. ...об Жукове Петре сохранилось предание в "Словаре" Новикова ~ Ведомо единому всеведущему, а не нам! - Н. И. Новиков (1744-1818), просветитель, писатель, журналист, издатель, критик, автор "Опыта исторического словаря о российских писателях" (1772), писал: "Жуков Петр - кабинет-курьер, писал стихи; из них есть напечатанные в московских и санктпетербургских ежемесячных сочинениях" (Новиков Н. И. Опыт исторического словаря о российских писателях. СПб., 1772, с. 66; см. также: Новиков Н. И. Избр. соч., М.-Л., 1954, с. 301). Новиков ошибочно приписал кабинет-курьеру Жукову стихи других авторов-однофамильцев; сведений о печатных произведениях Петра Жукова в XVIII в. не имеется.
   С. 66. Содержание пиесы взято было мною из сочинения Фонжере, которое перевел я некогда и поместил в "Повестях и литературных отрывках", изданных мною. - Фонжере - коллективный псевдоним писателей Э. Кавэ (1794-1852) и А. Диттмера (1795-1846), авторов книги "Les soirees de Neuilly, esquisses dramatiques et historiques, publiees par M. de Fongeray" (vol. 1-2. Paris, 1827-1828), где были опубликованы сцены "Une conspiration de province" (Vol. 1, p. 90-175). В переводе Полевого пьеса была названа "Много шума из пустяков" и помещена в т. 2 собрания его переводов "Повести и литературные отрывки" (СПб., 1830). На ее основе в 1839 г. он сочинил комедию в одном действии "Ужасный незнакомец, или У страха глаза велики", не имевшую успеха при постановке.
   С. 67. ...стихи, которые читает герой "Солдатского сердца" Булгаров ~ за исключением первого куплета ~ целиком выписаны, у Козлова. Настоящее название их - "На смерть английского генерала" и пр., перев<од> из Томаса Мура... - Точное название популярного стихотворения - "На погребение английского генерала сира Джона Мура". Некрасов ошибается, называя Т. Мура его автором. В действительности, это перевод И. И. Козлова стихотворения ирландского поэта Ч. Вольфа (1791-1823), впервые напечатанный в альманахе "Северные цветы на 1826 год". Цитируемый "монолог" Булгарова см.: Полевой Н. А. Драматические сочинения и переводы, ч. 2, с. 136. Упоминание этого стихотворения встречается также в рукописи романа Некрасова "Жизнь и похождения Тихона Тростникова" (см.: наст. изд., т. VIII, с. 505).
   

    1843
   

    "СТИХОТВОРЕНИЯ" Н. МОЛЧАНОВА

    Том первый
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 10 янв., No 2, с. 35-37, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   Н. Молчанов - малограмотный графоман, автор двух стихотворных книг: "Повесть Ангелины" (СПб., 1841) и "Стихотворения" (СПб., 1842). Белинский расценивал последнюю как "дикую аномалию", "неслыханное чудо бездарности", которое "не заслушивает даже и насмешки" (Белинский, т. VI, с. 565-568; ср.: т. V, с. 558- 560). Слова "неслыханное чудо бездарности" применительно к Молчанову были вскоре повторены в приписываемой Белинскому рецензии на "Увраж" К. Скосырева (03, 1843, No 4, отд. VI, с. 33; Боград 03, с. 191). Ср. также краткий анонимный отрицательный отзыв: С, 1843, т. 30, отд. I, с. 101-102.
   
   С. 68. ...какая-нибудь китайская поэма ... - Китай и китайское в сознании передовых русских людей середины прошлого века символизировали крайнюю отсталость и дикость (см. об этом: наст. изд., т. VII, с. 552). Ср. приписываемый Некрасову фельетон "Образчики китайского красноречия" (наст. изд., т. XII).
   С. 68. "Ум-шут-угодник? черт возьми! ~ Невольно блин сырой тут сглотит!..". - Цитируется стихотворение "Ум-шут-угодник" Молчанова ("Стихотворения", с. 241-243).
   С. 69. Старушка прядала с ума... - Здесь и далее цитируется поэма Молчанова "Надежда Львовна Лунная" (с. 9, 25, 36, 41, 42, 46, 54, 57, 59) с разночтением "Всё, всё уж знала напрямик..." (у Молчанова: "Все, все узнала напрямик").
   С. 71. Новый год - песнь зазвучала... - Здесь и далее цитируется стихотворение "Новый год" (с. 122-124); указываем пропущенную строку (после стиха: "Встретить сына в Новый год"): "Генерала и с крестами!".
   С. 72. Ты пишешь, право, черт что знает! ~ И цель и бред от их чумы?.. - Цитируется отрывок из стихотворения "Поэт и критик" (с. 264).
   С. 73. "О, горе нам, рожденным в свет!" - Стих из оды Г. Р. Державина "К С. В. Перфильеву на смерть князя Мещерского" (1779).
   

    "БЫЛИ И НЕБЫЛИЦЫ... " И. БАЛАКИРЕВА

    Книжка первая 74)
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 10 янв., No 2, с. 37-38, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко. В рецензии Некрасова цитируются с. 1, 5, 6, 9, 14, 46, 50 указанного издания.
   
   С. 74. ...очерки, составленные под редакциею Ивана Балакирева. - Иван Алексеевич Балакирев (1699-1763) - шут Петра I и Анны Иоанновны; в данном случае имя Балакирева используется в целях литературной мистификации.
   С. 76. Говорят, что автор этой книжки г. Полевой. - Авторство Н. А. Полевого было раскрыто книгопродавцем М. Д. Ольхиным в объявлении о выходе в свет "Былей и небылиц..." (соответствующую цитату из этого объявления см.: Белинский, т. VI, с. 560; ср.: ЛГ, 1844, 25 мая, No 20, с. 347-349). На авторство Полевого также намекала "Библиотека для чтения" в своей "Литературной летописи", подчеркнуто не давая прямой оценки изданию из-за напряженных отношений, сложившихся у журнала с автором (см.: 1843, т. 56, отд. VI, с. 1-38). Следует также учитывать, что Полевой еще в 1830-е гг. именовал себя "сочинителем русских былей и небылиц" (см. "Разговор между сочинителем русских былей и небылиц и читателем", предпосланный роману Полевого "Клятва при гробе господнем" (1832)).
   С. 76. ..."Деньги" очень сбивают на "Живописца", прилагавшегося некогда к "Телеграфу". - "Живописец" ("Новый живописец общества и литературы") - юмористическое приложение к журналу Полевого "Московский телеграф" (1825-1834), впоследствии было переиздано им отдельной книгой (ч. 1.-4. М., 1832). На сходство с "Живописцем" указал Белинский, гораздо резче оценивший: книгу Полевого: "...с первых страничек "Былей и небылиц" заметно, что их источником и вдохновением были <...> Деньги <...>, этот текст - болтовня без всякого содержания, набор слов, которые случайно отовсюду сползлись в книжку, чтоб она не состояла из одних не имеющих смысла картинок" (т. VI, с. 561). Так же оценили выход в свет этого сочинения и другие критики (см., например: G 1843, т. 30, "Новые сочинения", с. 101; БдЧ, 1843, т. 56, отд. VI, с. 1-36).
   

    "АРИСТОКРАТКА" Л. БРАНТА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 17 янв., No 3, с. 55-57, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко. Л. В. Брант - критик, фельетонист н беллетрист, постоянный сотрудник "Русского инвалида", затеи "Северной пчелы" (в последней подписывался крикливым криптонимом "Я. Я. Я."), автор сборника рассказов "Воспоминания и очерки жизни" (СПб., 1839), повести "Аристократка" (СПб., 1843), романа "Жизнь как она есть" (СПб., 1843) и критико-полемических брошюр "Петербургские критики и русские писатели" (СПб., 1840), "Несколько слов о периодических изданиях русских" (СПб., 1842), "Опыт библиографического обозрения" (СПб., 1842). Реакционность, пасквили и доносы, литературная беспомощность и непомерные претензии делали Бранта постоянным объектом насмешек и нападок передовой критики, особенно "Отечественных записок" и Белинского, который писал о нем в издевательском тоне: "Мы уверены, что г. Бранту стоит только явиться в Париж с французским переводом своего романа, и его тотчас же сделают там первым министром на месте Гизо. А какое было бы счастие для Франции иметь подобного министра!" (т. VIII, с. 135; ср.: т. VI, с. 189-194). Столь же язвительны более поздняя заметка Белинского "Новый критикан" (т. IX, с. 493- 496) и приписывавшийся Белинекому памфлет И. И. Панаева "Литературный заяц" (03, 1846, No 2, отд. VIII, с. 124-126). В стиле памфлета написал Белинский и рецензию на "Аристократку" (т. VI, е. 677-681), по его словам "единодушно осмеянную во всех журналах" (т. VIII, с. 123; ср.: БдЧ, 1843, т. 57, отд. VI, с. 1-11, а также: ЛГ, 1842, 31 мая, No 21, с. 427-430; 25 окт., No 42, с. 861). Ф. В. Булгарин в одном из своих фельетонов жаловался: "...в каждой книжке "Отеч<ественных> записок" вы встретите имя Л. В. Бранта, которое выставлено вроде мишени для упражнения в остроумии журнальной свиты и самого начальника дружины ландскнехтов" (СП, 1846, 19 янв., No 16, с. 62). Брант своим литературным противникам ответил злобным пасквилем, направленным главным образом против Белинского и близких ему литераторов, в романе "Жизнь как она есть". Некрасов высмеял этот роман в одном из фельетонов "Литературной газеты" (ПСС, т. V, с. 511) и в романе "Жизнь и похождения Тихона Тростникова" (см.: наст. изд., т. VIII, с. 722-723).
   
   С. 76. "- Ты ли это? Я думал, тебя нет уж на свете... - Некрасов цитирует начало романа (c. 1), далее приводятся цитаты (с. 2, 8, 9, 100-103, 144-145, 153-155) с незначительными разночтениями.
   С. 76. ...на углу Большой Морской... - Большая Морская - ныне ул. Герцена.
   С. 77. ...поселился близ Смоленского кладбища. - Смоленское кладбище - одно из старинных кладбищ Петербурга на Васильевском острове.
   С. 79. ...не упускал случая видеть свою аристократку в Александрийском театре (?!)... - Эту деталь, выдающую незнание автором изображаемой среды, отметил и Белинский (т. VI, с. 681). Аристократы, люди "большого света", гнушаясь "Александрии", посещали обычно Михайловский театр (французская труппа) или оперу. Публику Александрийского театра составляли преимущественно средние слои столицы, главным образом чиновничество и купечество, а также среднее и мелкое дворянство и даже мещанство, до гостинодворских сидельцев и лакеев включительно. См. "физиологическую" характеристику посещавшей этот театр публики в статье Белинского "Александрийский театр" (т. VIII, с. 536-538) и фельетоне Некрасова "Выдержка из записок старого театрала (Материалы для физиологии Александрийского театра)" (наст. изд., т. XII).
   

    "ОЧЕРКИ РУССКИХ НРАВОВ, ИЛИ ЛИЦЕВАЯ СТОРОНА И ИЗНАНКА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА" Ф. БУЛГАРИНА

    Выпуски I-III
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ОЗ, 1843, No 3 (ценз. разр. - 28 февр., выход в свет - 3 марта 1843 г.), отд. VI, с. 17-19, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено М. М. Гином по связи со статьей Некрасова о т. 2 "Ста русских литераторов" (ср. отзывы о романах М. Н. Загоскина: наст. кн., с. 15-18 и 43-51), с его романом "Жизнь и похождения Тихона Тростникова" (ср.: наст. изд., т. VIII, с. 156-157) и рецензией на последующие три выпуска "Очерков русских нравов..." Ф. В. Булгарина (см.: наст. кн., с. 87-93). В последней с комментируемой рецензией совпадают даже отдельные выражения: "так называемая русская литература", "вялые очерки"; кроме того, в обеих рецензиях на булгаринские "Очерки русских нравов..." использованы рисунки В. Ф. Тимма для выпада против Булгарина. Следует учесть также перекличку настоящей рецензии со стихотворным фельетоном Некрасова "Говорун" (ем. ниже).
   Ироническую рецензию на книгу Булгарина с большими цитатами из очерка "Русская ресторация" опубликовала "Библиотека для чтения" (1843, т. 57, отд. VI, с. 16-21).
   
   С. 80. В Москве ~ выходит единственное ежемесячное издание, которое называется "Москвитянин" и относит себя к роду журналов; но неужели это в самом деле журнал?.. - Ср. мнение Белинского о "Москвитянине" (1841-1856), наполненном историческими и филологическими материалами: "...эти материалы дают "Москвитянину" вид альманаха, содержание которого - материалы для истории и словесности славян. Издание поденное и почтенное, но оно не журнал. Между тем "Москвитянин" во что бы то ни стало хочет быть журналом" (т. VI, с. 691-692). Ср. также оценку этого журнала, данную в фельетоне "Русского инвалида" (1845, 8 марта, No 52): наст. изд., т. XII.
   С. 81. Вслед за г. Загоскиным издает роман замоскворецкий Вальтер Скотт, г. Воскресенский... - М. И. Воскресенский (1803-1867) - плодовитый беллетрист, автор романов "Он и она" (М., 1836), "Проклятое место" (М., 1838), "Черкес" (М., 1839), "Мечтатель" (М., 1841), "Сердце женщины" (М., 1842) и др.; по иронической характеристике Белинского, "принадлежит к числу самых счастливых и даровитых подражателей" Булгарина и Загоскина (т. VI, с. 32). Называя Воскресенского "замоскворецким Вальтером Скоттом", Некрасов имеет в виду его рассказ "Замоскворецкие Тереза и Фальдони" (ЛГ, 1843, 14-21 фовр., No 7-8).
   С. 81. ...собрания сочинений Н. Гоголя, где есть несколько совершенно новых, истинно прекрасных произведений... - "Сочинения Николая Гоголя" (т. 1-4) вышли в 1842 г. в Петербурге. Здесь впервые были напечатаны "Шинель", "Женитьба", "Театральный разъезд", "Утро чиновника", "Тяжба" и другие сочинения Гоголя.
   С. 81. ...известных уже большею частью публике стихотворений Лермонтова, вышедших в трех частях... - Ч. 1-3 "Стихотворений М. Лермонтова" появились в 1842 г. в Петербурге, ч. 4 этого издания вышла лишь в 1844 г.
   С. 81. ...наша литература превратилась в торговый дом, в рынок... - Эта мысль неоднократно повторяется у Некрасова (см., например: наст. кн., с. 134-137, а также: наст. изд., т. VII, с. 374; т. VIII, с. 156, 738).
   С. 81-82. ...она ~ пляшет пред публикою вприсядку... - Ср.: наст. изд., т. VIII, с. 156-157; т. IX, кн. 2, с. 348.
   С. 82. ...добросовестный перевод Шекспира, предпринятый г. Кетчером в 1841 году и деятельно подвигающийся вперед. - Н. X. Кетчер (1809-1886) - врач и переводчик; в молодости принадлежал к кружку Н. В. Станкевича (о нем см. также в "Былом и думах" Герцена). Его прозаические переводы драматических произведений Шекспира издавались с 1841 по 1850 г. и затем в 1862-1879 гг.
   С. 82. "Деньги" г. Балакирева-Полевого и "Физиология влюбленного" гг. Полякова и Фурмана... - Имеются в виду следующие иллюстрированные произведения: "Деньги" - первая книга (второй не появилось) "Былей и небылиц..." Н. А. Полевого, изданная в 1843 г. в Петербурге как отрывки из "философическо-филантропическо-гумористическо-сатирическо-живописных очерков" "Свет и люди", "составленных под редакцией) Ивана Балакирева" (см. рецензию Некрасова на эту книгу: наст. кн., с. 74-76), и "Физиология влюбленного" - переделка с французского, подписанная "Н. Г. Р." и выпущенная в 1842 г. в Петербурге книгопродавцем В. П. Поляковым с виньетками литератора и живописца П. Р. Фурмана (1816-1856).
   С. 83. ""А что, господа! ~ заработал себе деревеньку!.."". - Цитируются "Очерки русских нравов" (с. 41).
   С. 83. Я особенна радуюсь, что досталось порядком этому Ф. Б.!" - Буквами "Ф. Б." подписывал свои фельетоны в "Северной пчеле" Булгарин.
   С. 83. ...герои травничка и перцовки... - Травничок - водка, настоянная на травах; перцовка - водка, настоянная на перце.
   С. 83. ...гнев г. Вулгарина на "Отечественные записки" ~ с часу на час возрастает. - В это время в "Отечественных записках" сотрудничал Белинский, нападки на которого со стороны Булгарина высмеивает Некрасов.
   С. 83. ...изображен господин весьма подозрительной наружности, в бекеше, в картузе ~ Что за охота рисовать такие отталкивающие физиономии, и притом в очерках русских нравов!.. - Рассказчик, изображенный на картинках Тимма, в частности на имеющейся здесь в виду иллюстрации к рассказу "Извозчик-ночник", рисовался похожим на Булгарина. Ср. в стихотворении Некрасова "Говорун", написанном в том же 1843 г.:
   
   Одетого как барина
   Во всей его красе,
   Увидишь тут Булгарина,
   В бекеше, в картузе.
   
   (наст. изд., т. I, с. 391)
   
   Выделяя слово "русских", Некрасов намекает на беспринципность и неоднократные измены и предательства Вулгарина. Сын польского шляхтича, сосланного в Сибирь за убийство русского генерала, Булгарин делается офицером русской армии, участвует в войне против Наполеона, а несколько лет спустя на стороне Наполеона воюет против России и в конце концов становится русским писателем и журналистом (см.: Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826-1855 гг. СПб., 1909, с. 232-358). Постоянные претензии Вулгарина на роль не только знатока русских нравов, но и пламенного патриота России выглядели кощунственно.
   

    "ДРАМАТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ И ПЕРЕВОДЫ" Н. ПОЛЕВОГО

    Части третья и четвертая
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 4 апр., No 14, с. 279, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   
   С. 84. По поводу двух первых частей ~ в "Литературной газете" была помещена статья... - Речь идет о рецензии Некрасова, опубликованной в "Литературной газете" 1 ноября 1842 г. (см.: наст. кн., с. 61-67).
   С. 84. Где ты, мгновение моих прекрасных дней? ~ В пустыне дикой бытия. - Цитируется стихотворение Полевого (ч. 3, с. 238), помещенное в издании перед драмой "Уголино".
   

    "ПИСЬМА Г-ЖИ БЕСХВОСТОВОЙ"; "ГОЛЬ ХИТРА НА ВЫДУМКИ" П. М.
   
   Печатается ио тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 4 апр., No 14, с. 279-280, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX. Автограф пе найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   П. М. - П. А. Машков, плодовитый беллетрист 1830-1840-х гг., один из самых активных поставщиков литературы, издававшейся на потребу малокультурного читателя. Собрание его "Юмористических повестей и рассказов" в 1866 г. было издано в восьми книжках. Белинский называл его "Поль де Коком петербургского низшего люда" (т. VIII, с. 16; ср.: "...г. Машков - нечто вроде миниатюрного Поль де Кока, неутомимо пишущего для известного разряда публики" (там же, с. 122)). Насмешливо-пренебрежительные отзывы о Машкове находим и в других журналах: БдЧ, 1843, т. 58, отд. VI, с. 8-10; С, 1843, т. 30, "Новые сочинения", с. 350. Машков ответил своим критикам брошюрой "Как аукнется, так ц откликнется, или Ответ моим критикам" (СПб., 1843), по отзыву "Отечественных записок", "одной из бранчливых брошюр, порожденных раздраженным авторским самолюбием" (1843, No 9, отд. VI, с. 10). Указывая в ней, что "каким-то двум русским журналам не понравились статейки неистощимого сочинителя "Мужа под башмаком"", Машков, очевидно, имел в виду "Отечественные записки" и "Литературную газету". См. также предположительно приписываемую Некрасову рецензию на сборник Машкова "Литературный калейдоскоп" (1844) (ПСС, т. IX, с. 620-621 и 815; наст. изд., т. XII).
   
   С. 85. Подобно Вальтер Скотту, который называл себя ~ "автором Веверлея"... - Ср. в рецензии Белинского на рассказ Машкова "Средство выдавать дочерей замуж", опубликованной несколько месяцев спустя, в августе 1843 г.: "Автор повести "Муж под башмаком" решительно готовит себя в русские Вальтеры Скотты: как тот долго был "великим незнакомцем" и подписывал на романах свой псевдоним "автор Веверлея", так и г. П. М. все творения свои клеймит громким псевдонимом "автора повести "Муж под башмаком"". В театральных афишах вы читаете: "Водевиль, сочинение автора повести "Муж под башмаком"", в газетных объявлениях видите: "Рассказ автора повести "Муж под башмаком"" - везде "Муж под башмаком" - наш русский "Веверлей", и везде автор его, наш российский Вальтер Скотт, которому он силится уподобиться и со стороны плодовитости" (т. VII, с. 618-619). Роман В. Скотта "Waverley" ("Уэверли", "Веверлей") написан в 1814 г. (рус. пер. - 1827).
   С. 86. "- Почтеннейшая публика!.. - Здесь и далее приводятся цитаты из рассказа (ч. 2, с. 12, 14, 20, 21) с пропусками и незначительными разночтениями, например: "Серафина Тарасьевна" вместо "Серафима Тарасовна"; "то в жар, то в холод" вместо "то в жар, то в озноб".
   
   

    "ОЧЕРКИ РУССКИХ НРАВОВ, ИЛИ ЛИЦЕВАЯ СТОРОНА И ИЗНАНКА РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО" Ф. БУЛГАРИНА

    Выпуски IV-VI
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ОЗ, 1843, No 5 (ценз. разр. - 30 апр., выход в свет - 6 мая 1843 г.), отд. VI, с. 25-29, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено Г. О. Берлинером (см.: ЛН, т. 53-54, с. 3-8, 17-21) на основании письма Белинского к К. Д. Кавелину от 7 декабря 1847 г., где сказано: "Вот, например, Некрасов - это талант, да еще какой! Я помню, кажется, в 42 или 43 году он написал в "Отечественных записках" разбор какого-то булгаринского изделия с такой злостью, ядовитостью, с таким мастерством - что читать наслажденье и удивленье..." (т. XII, с. 456). Методом исключения исследователь установил, что комментируемая рецензия - единственная, вполне отвечающая признакам, указанным в письме Белинского: "Она обращена против отдельного издания (изделия) Булгарина, напечатана в "Отечественных записках" за 1843 г. - в то время, когда там сотрудничал Некрасов, и действительно написана "со злостью, ядовитостью и мастерством". Это настоящий перл памфлетного искусства" (ЛН, т. 53-54, с. 8). Появление рецензии (наряду с полемикой на страницах "Литературной газеты") вызвало письмо-донос Ф. В. Булгарина на имя председателя Петербургского цензурного комитета Г. П. Волконского с просьбой защитить от критики (см.: Лемке М. К. Николаевские жандармы и русская литература 1826-1855 гг. СПб., 1909, с. 286-287; ср.: Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1892 год. СПб., 1895, прил., с. 58-60).
   Приведенные слова Белинского о разборе Некрасовым "какого-то булгаринского изделия" иногда связывают не с комментируемой, а с первой рецензией Некрасова на "Очерки русских нравов..." Булгарина; именно первая из двух рецензий Некрасова на это сочинение включена, в частности, в Собр. соч. 1965-1967, т. VII, но это ошибка: как убедительно показано еще Г. О. Берлинером, Белинский имел в виду, конечно, вторую из этих рецензий.
   
   С. 87. ...так называемой "русской литературы". - Намек на биографию Булгарина (см.: наст. кн., с. 62, 83, 381, 389).
   С. 88. ...почтеннейших читателей... - Прилагательное "почтеннейший" - характерный атрибут "галантерейного" стиля Булгарина. В незавершенном романе Некрасова "Жизнь и похождения Тихона Тростникова" (1843-1847) глава о Булгарине называется "Почтеннейший". Ср. обращение к Булгарину в одной из статей Ф. А. Кони: "Нет, почтеннейший..." (Кони Ф. Журналистика. - ЛГ, 1843, 9 мая, No 18, с. 361).
   С. 88-90. ...восклицания вроде следующих ~ повторяются в каждом фельетоне газеты, ~ Почти теми же явлениями, которые мы сейчас обозначили, ознаменовалось в русском литературном мире "сочинение" г. Вулгарина под названием "Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого". - Сводку выпадов "Северной пчелы" против "Отечественных записок" (1843, No 6, 35, 57, 84) и рекламных восхвалений "Очерков русских нравов..." Булгарина (1843, No 12, 24, 73) см. в указанной статье Г. О. Берлинера (ЛН, т. 53-54, с. 8-9).
   С. 88-89. С другими журналами, которые по нескольку раз печатно признавали г. Булгарина и гением, и бездарным писателем ~ беспрестанных ссор и мировых, которые происходят у "Северной пчелы" с ее достойными сподвижниками.) - Имеются в виду органы, близкие по направлению булгаринской "Северной пчеле", такие как "Библиотека для чтения" О. И. Сенковского, "Сын отечества" и "Русский вестник" Н. А. Полевого. В основе резких (и для читающей публики всегда неожиданных) переходов от неумеренных взаимовосхвалений к поношениям и обратно, характерных для отношений этих изданий с "Северной пчелой", - беспринципное делячество, кумовство, взаимные услуги. В этом - "разгадка беспрестанных ссор и мировых" между ними, о которых говорит Некрасов.
   С. 88. ...укоры и осуждения, высказанные ~ по случаю недавней ссоры за кочерыжки или за что-нибудь подобное... - Об этом см. статью Белинского "Русская журналистика и капустные кочерыжки (Материал для будущего историка русской литературы)" (т. VI, с. 399).
   С. 89-90. Между тем как совершаются столь великие события ~ преобразователем русского языка и т. п. - Ср. использование Некрасовым этих фактов литературной жизни в романе "Три страны света" (наст. изд., т. IX, кн. 1, с. 140).
   С. 90. Торговый дом А. А. Ольхиной... - А. А. Ольхина - совладелица книготорговли М. Д. Ольхина.
   С. 90. "..."Модная лавка" ~ и имели несколько изданий..." - "Модная лавка, или Что значит фасон?" - нравоописательный очерк Булгарина, впервые опубликованный в издании: Полярная звезда. Карманная книжка на 1824 год для любительниц и любителей русской словесности. СПб., 1824. Двенадцатитомное издание произведений Булгарина неизвестно; в 1839-1844 гг. в Петербурге выходило собрание сочинений Булгарина в семи томах.
   С. 90-91. ...характеристику, подобную тем, какие прилагает доныне знаменитый московский книгопродавец В. Логинов и прилагал в цветущую пору своей книгопродавческой деятельности г. Поляков к объявлениям о книгах, научающих выращивать волосы на головной плешине и брить бороду без бритвы... - В. В. Логинов и В. П. Поляков - книгопродавцы и издатели преимущественно коммерческой литературы. Ср. упоминание подобных изданий в романе "Три страны света" (наст. изд., т. IX, кн. 1, с. 162-163).
   С. 91. ...объявление прибывшего сюда иностранца Лесира о ките... - В объявлении булгаринской "Северной пчелы" о балагане, в котором демонстрировалось чучело кита в натуральную величину - тогдашняя новинка сезона, развлекавшая петербургского обывателя, говорилось: "Подле Александрийского театра построен балаган, в котором выставлен огромнейший кит, в 95 футов длины: в середине его помещаются 24 музыканта, а в голове устроена гостиная, в которой посетители могут покоиться на диване..." (1843, 10 апр., No 80, с. 319). Ср. юмористический фельетон Некрасова "Говорун" (наст. изд., т. I, с. 399-400).
   С. 91. ...сперва в фельетоне, потом в отделении под рубрикою "Русская литература". - "Журнальную всякую всячину", еженедельный фельетон "Северной пчелы", писал обычно Булгарин. О рекламировании книг Булгарина его газетой и им самим см.: наст. кн., с. 87-90.
   С. 91-92. Знаменитый критик этой газеты г. Z. Z. ~ (См. "Сев<ерную> пчелу", No 84.) - Вероятно, имеется в виду Н. И. Греч, соредактор Булгарина по "Северной пчеле". В 1830-е гг. криптонимом "Z. Z." подписывал свои статьи в "Северной пчеле" Полевой, его авторство в данном случае не исключается, но так как в 1840-е гг. появляются отрицательные рецензии в этой газете на самого Полевого, подписанные "Z. Z.", можно предположить, что этим криптонимом, наряду с подписью "Z. Z. Z.", пользовался и Н. И. Греч (см.: наст. кн., с. 395). Белинский писал: "В 84 No "Северной пчелы", издаваемой гг. Булгариным и Гречем, напечатан самый лестный отзыв о плохом книжном изделии г. Булгарина - "Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого". Тут, конечно, нет дива: "Северная пчела", беспристрастная и строгая, всегда отдает справедливость всему хорошему, если только это хорошее сочинено или составлено гг. Булгариным и Гречем или их почитателями" (т. VII, с. 86).
   С. 92. Из сочинений Гоголя она ознакомилась уже столько с истинным юмором... - В оценке юмора Гоголя и противопоставлении писателя "нравственно-сатирическому" направлению Некрасов полностью солидарен с Белинским (ср., например, рецензию Белинского на "Мертвые души" - т. VI, с. 209-222).
   С. 92. "Отеч<ественные> записки" говорили уже об "Очерках русских нравов" г. Булгарина по случаю первых трех выпусков. - Автором этой рецензии также был Некрасов (см.: наст. кн., с. 80-83).
   С. 92. ...человек, в котором сочинитель пытался, кажется, олицетворить пагубную страсть к подслушиванию, пересказам и переносам. - Намек на доносчика Булгарина (ср.: наст. кн., с. 62, 83).
   С. 93. "- Вот в глазах ваших ~ и ударила по нем пальцем..." - Цитируются "Очерки русских нравов..." (с. 60).
   

    НАПОЛЕОН, САМ СЕБЯ ИЗОБРАЖАЮЩИЙ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 2 мая, No 17, с. 341, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   
   С. 93. ...г. Брант, сам себя изображающий в своих "опытах библиографического обозрения" и в "аристократических" повествованиях... - Имеется в виду брошюра сотрудника; "Северной пчелы" Л. В. Бранта "Опыт библиографического обозрения, или Очерк последнего полугодия русской литературы с октября 1841 по апрель 1842 г." (СПб., 1842) и его же повесть "Аристократка" (СПб., 1843; см. рецензию Некрасова на нее - наст. кн., с. 76-80).
   С. 93. В грубой, бестолковой компиляции ~ написанной, бег сомнения, каким-нибудь бездарным французским спекулятором...- Ср. отзыв другого рецензента: "Спекуляция, обращенная на два предмета, - во-первых, на великое имя, во-вторых, на модную тему. Есть же французы, сами себя изображающие, да и русские, которые побрели за ними: зачем же не воспользоваться громким именем Наполеона и не соединить с ним идеи о самоизображении. Вот жалкие плоды ребяческого подражания всему, что только yи явится у других. Между тем книга сама по себе ничего не значит ни как история, ни как литературное произведение" (С, 1843, т. 30, "Новые сочинения", с. 359-360; ср.: ОЗ, 1843, No 3, отд. VI, с. 32).
   С. 93-94. "Более двенадцати лет. пролежал я в могиле ~ Мир долго, долго будет полн..." - Цитируется рецензируемое издание (с. 206-208) с незначительными разночтениями, например: "двенадцати лет" вместо "девятнадцати лет", "похвалы" вместо "хвалы".
   С. 94. ...лирического произведения, названного моим именем... - Имеется в виду стихотворение Пушкина "Наполеон" ("Чудесный жребий совершился..."). Цитата из него в рецензируемой Некрасовым книге наводила на мысль о том, что текст ее мог быть переделан русским переводчиком и даже что она вообще отечественного происхождения. Брошюра написана в форме записок какого-то американца, якобы посетившего Наполеона на острове Эльба, а в "Эпилоге" ("Двадцать пять лет спустя") американец повествует о сне, в котором явился ему Наполеон и рассказал о своей смерти, похоронах и посмертной славе и о том, что до него "через океан долетели вещие слова поэта" (Пушкина) (с. 208-209). Возможно, у Некрасова были основания намекать, что переводчиком рецензируемой брошюры (или автором?) был Л. В. Брант. Об исключительном интересе Бранта к Наполеону свидетельствует его роман "Жизнь как она есть" (СПб., 1844), в котором он, по словам Белинского, "пишет о Наполеоне с особенным умилением <...> словно о своем родственнике. И почему же бы не так: все гении - родня между собою" (т. VIII, с. 126).
   С. 94. ...написано двадцатью годами позже смерти Наполеона. - В действительности стихотворение Пушкина "Наполеон" написано в 1821 г., непосредственно по получении известия о смерти Наполеона, а напечатано в 1826 г. (см.: Стихотворения А. Пушкина. СПб., 1826, с. 91-95).
   

    "ТОРЖЕСТВО ТОРЖЕСТВ, ИЛИ КАНОН СВЯТЫЯ ПАСХИ" Г. ДОЛГОМОСТЬЕВА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 2 мая, No 17, с. 341, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   
   С. 94. Причину вторичного появления в свет "Торжества торжеств"... - Первое издание книги Г. С. Долгомостьева вышло в Москве в 1829 г.
   С. 94. Достоинство стихов ~ можно видеть из следующего отрывка... - Отказ от прямых суждений о литературных достоинствах рецензируемой книги в какой-то мере, очевидно, продиктован цензурными соображениями: репутация книг духовного содержания особенно бдительно охранялась цензурой. Цитируется предисловие книги (без нумерации страниц) и стихи (с. 58-59).
   

    "КАЗАКИ" А. КУЗЬМИЧА

    Части первая и вторая
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 23 мая, No 20, с. 402-404, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   А. П. Кузьмич - сотрудник журнала "Маяк", автор повестей и романов из истории Украины: "Как иногда женятся" (1840-1841), "Монастырская гора" (1842), "Зиновий Богдан Хмельницкий" (1846), "Последние потомки гайдамаков" (1849). Повесть "Казаки", первые части которой были опубликованы в "Маяке" за 1842 г., усиленно рекламировалась этим журналом до и после выхода в свет отдельного издания (1843, т. 8, "Смесь", с. 48; т. 9, "Смесь", с. 62). Белинский решительно осудил ее, указав, что ее персонажи - "тени или, лучше сказать, марионетки дурной работы, приводимые в движение белыми нитками, рукою неловкого фокусника. Никакой истины, никакой естественности ни в характерах, ни в событиях" (т. VII, с. 95). Ср. аналогичный отзыв П. А. Плетнева в "Современнике" (1843, т. 31, "Новые сочинения", с. 210-211). "Библиотека для чтения", напротив, отозвалась о "Казаках" благоприятно (1843, т. 58, июнь, отд. VI, с. 21-26), вторил ей и рецензент "Северной пчелы", подписавшийся "Z. Z." (вероятно, Н. И. Греч) (1843, 31 авг., No 193, с. 771).
   Обсуждение в критике беспомощной повести Кузьмича приобрело особый смысл после того, как "Маяк" в ответ на рецензии Некрасова и Белинского поместил огромную (72 страницы) статью, в которой эта "истинно изящная повесть" ставилась выше произведений Гоголя (1843, т. 12, "Критика", с. 75-147). Рецензия Некрасова - первое выступление против повести Кузьмича. Более поздний отзвук этой полемики - рецензия на "Молодик на 1844 год" (см.: ЛГ, 1844, 4 мая, No 17, с. 301).
   
   С. 95. Так вичной памяти бувало ~ У нас в Гетманщини колsсь... - Стихи из "Энеиды" (первое полное издание - 1842) И. П. Котляревского (ч. IV, строфа 101).
   С. 95. "Курубка жил уединенно... - Здесь и далее Некрасов цитирует рецензируемое издание (с. 1, 31-33, 46-47, 66-67, 98-99, 116-117) с разночтениями в именах героев: "Курубка" вместо "Карубка" и "Лодыжин" вместо "Ладыжин".
   

    "ПАН ЯГОЖИНСКИЙ, ОТСТУПНИК И МСТИТЕЛЬ" А. П-ва

    Часть первая-третья
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 6 июня, No 22, с. 437-438, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   В одной из рецензий говорилось, что автор "Пана Ягожинского" и А. Славин - одно лицо (03, 1842, No 1, отд. VI, с. 33). "А. Славин" - псевдоним А. П. Протопопова (1814 или 1815-1867), писателя и актера, о котором "Литературная газета" писала: "...подействовали же наконец хоть сколько-нибудь на г. Славина как на актера и сочинителя критики журналов, заставив его из Москвы, где он так жестоко сочинял и играл, перебраться сочинять и играть шекспировские роли в Калугу!" (ЛГ, 1844, 12 окт., No 40, с. 676).
   
   С. 99. О, знаю, что моя История... - Источник цитаты не установлен.
   С. 99. Литература наша названа ~ критика наша названа "толстою, жирною, богатою"... - Ср. текст "Пана Ягожинского...": "Что вы думаете о нашей?.. Это безобразная женщина, роскошно одетая! (Разговор двух ученых в кофейне) <...> Стало, у нас нет литературы?.. Золотников пять, не более!.. А барон Брамбеус? Да, да, да!.. О, так у нас есть литература. Наша литература висит на бароне Брамбеусе - это уже доказано опытом... Сохрани боже, ежели... <...> О критика, критика!.. у нас есть критика, и критика толстая, жирная, богатая!" (с. 7-8). "Барон Брамбеус" - псевдоним О. И. Сенковского.
   С. 99-100. Кто к изящному стремится ~ Очень часто невпопад. - Цитируется "Пан Ягожинский..." (с. 8).
   С. 100. Всего, что знал еще Евгений, Пересказать мне недосуг... - Цитата из "Евгения Онегина" Пушкина (гл. I, строфа VIII).
   С. 100. Всего, что знал еще Якоб ~ Что знал он тверже всех наук... - Цитируется "Пан Ягожинский..." (с. 97).
   

    "КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ГРУЗИНСКОЙ ЦЕРКВИ" П. ИОССЕЛИАНИ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 5 сент., No 35, с. 648-649, без подписи.
   В собрание сочинении включается впервые.
   Автограф но найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   Платон Иосселиан, точнее П. И. Иосселиани (1810-1875), - историк Грузии, сотрудник "Журнала Министерства народного просвещения" и "Журнала Министерства внутренних дел", газет "Кавказ", "Закавказский вестник" и др.; в 1845-1855 гг. - редактор "Закавказского вестника". Рецензируемая Некрасовым книга - первое специальное исследование по истории грузинской церкви, до тех пор освещавшейся лишь в общего характера трудах по истории Грузии. В русской печати она вызвала благоприятный прием, хотя мотивы отзывов не совпадали. Рецензент "Современника" рассматривает ее как серьезный научный труд, в котором "политическая история Грузии удачно связана автором с историей церкви" (С, 1843, т. 32, "Новые сочинения", с. 90), а в "Маяке" (1844, т. 15, "Новые книги", с. 1-2) ее приветствовали с ортодоксально-христианской точки зрения.
   
   С. 101. "Начало насаждения христианской веры в Грузии ~ именуется Вакурий, а не Мириашу. - Цитируется глава I "Краткой истории..." (с. 1-17).
   С. 102. О сем кресте ~ обе на армян<ском> языке). - Это пояснение, включенное Некрасовым в текст главы, у Иосселиани дается в сноске (с. 8-9); сведения, содержащиеся в других сносках, Некрасовым не приводятся.
   

    "НА СОН ГРЯДУЩИЙ" В. СОЛЛОГУБА

    Часть II
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ОЗ, 1843, No 8 (ценз. разр. - 30 июня, выход в свет - 2 авг. 1843 г.), отд. VI, с. 1-3, без подписи.
   В собрание сочинений включается впервые.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено В. Э. Боградом, обнаружившим "Необходимое объяснение" Белинского, Панаева и Некрасова с А. А. Краевским, где указано, что автором этой рецензии является Некрасов (см.: Боград В. Э. Белинский, Некрасов и Панаев в борьбе с Краевским. (Неизвестный документ периода организации "Современника"). - Некр. сб., II, с. 418).
   В. А. Соллогуб (1813-1882) в 1840-е гг. воспринимался как писатель близкий к "натуральной школе", его произведения не раз получали высокую оценку со стороны Белинского. Успех сборника "На сон грядущий" был так велик, что вскоре обе части его были переизданы (СПб., 1844-1845), - для 1840-х гг. явление исключительное (см. рецензии на 2-е изд.: Белинский, т. VIII, с. 418—421; т. IX, с. 282-283; Киреевский И. В. Полн. собр. соч., т. 2 М., 1911, с. 131-132).
   
   С. 105-106. Лучшие из рассказов ~ "Аптекарша" и "Медведь", ~ которая называется "Неоконченные повести". - О рецензируемом сборнике Белинский отозвался так: ""Аптекарша" и "Медведь" принадлежат к числу лучших произведений даровитого автора" (т. VIII, с. 91; см. также: т. V, с. 581; т. VI, с. 491-492 и 535). Ср. также оценку "Неоконченных повестей" в комментируемой рецензии (наст. кн., с. 106, 108) и у Белинского (т. VIII, с. 91).
   С. 106. "Кто знает Ивана Ивановича... - Здесь и далее с незначительными разночтениями цитируются "Неоконченные повести" (с. 372-376).
   

    "ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ГОРОДУ И САДУ ПАВЛОВСКУ" П. ШТОРХА; УКАЗАТЕЛЬ ПАВЛОВСКА И ЕГО ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЕЙ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 19 сент., No 37, с. 677, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   
   С. 108....исполнить обязанность чичероне перед публикою. - Чичероне - проводник (итал. cicerone).
   С. 108....звучными стихами воспевал Славянку. - Славянка - речка в Павловске, которой посвящена одноименная элегия Жуковского (1816). В более обширной рецензии на эти издания "Библиотека для чтения" писала: "Места, в которых Василий Андреевич Жуковский предавался беседе со своей музою, заслуживали почету в потомстве: сам он сделал им очерки и, право, с тою же чистотою, с той же грацией, какими отличается и его поэзия" (1843, т. 60, отд. VI, с. 14-15).
   С. 108. Тут вы найдете изображения ворот в парк, галереи Гонзаго ~ и дома г-жи Нелидовой. - Некрасов перечисляет иллюстрации Жуковского в том порядке, в котором они даны в "Путеводителе...". О названных достопримечательностях Павловского парка см.: Шварц В. Павловск. Дворцово-парковый ансамбль XVIII-XIX вв. Л., 1980; Крашенинников А. Ф. Павловск. Л., 1983 (Сер. "Памятники архитектуры пригородов Ленинграда").
   

    ДРАМАТИЧЕСКИЙ АЛЬБОМ ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЕЙ ТЕАТРА

    Книжки 1 и 2
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 19 сент., No 37, с. 677, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   
   С. 109....с "Театральным альбомом", издаваемым в Петербурге... - "Театральный альбом" - издание, выходившее отдельными тетрадями большого формата. Первые две тетради вышли в 1842 г., третья и четвертая - в 1843 г. Редактор его - писатель и журналист А. П. Башуцкий (1801-1876); издатель - А. Г. Черноглазов (1804-1854). Главное место в альбоме занимали богатые литографированные листы (портреты артистов, сцены из театральных постановок) и ноты. Текст, состоявший из биографических очерков к портретам и либретто пьес, играл подчиненную роль (см.: Смирнов-Сокольский Н. Таинственный "Театральный альбом". - В кн.: Смирнов-Сокольский Н. Рассказы о книгах. М., 1959, с. 355-371).
   С. 109...."дистанция огромного размера"! - Реплика Скалозуба из комедии А. С. Грибоедова "Горе от ума" (д. II, явл. 5).
   С. 109....род подражания "Репертуару русского театра"... - "Репертуар русского театра" (1839-1841, издатель - И. П. Песоцкий) - ежемесячный театральный журнал. В 1842 г. он сливается с "Пантеоном русского и всех европейских театров" (издатель - В. П. Поляков, редактор - Ф. А. Кони). Редактором объединенного журнала ("Репертуар русского и Пантеон всех европейских театров") становится Ф. В. Булгарин, вытеснив Кони; с 1843 г. редактирование передается В. С. Межевичу. В критике "Репертуар и Пантеон" рассматривался как прямое продолжение "Репертуара русского театра". Белинский называл его "литературной посредственностью" (т. VI, с. 572; ср.: т. V, с. 63-66).
   С. 109. ...русского Беранже и второго Пушкина - Ленского. - Д. Т. Ленский (наст. фамилия - Воробьев) (1805-1860) - популярный драматург, водевилист и актер, переводчик песен Беранже (см.: Старицына З. А. Беранже в русской литературе. М., 1980, с. 21-23). В 1842 г. "Северная пчела" поместила извещение о приезде Ленского в Петербург, где было сказано, что, "кроме Пушкина, никто не превосходит г. Ленского в легкой поэзии. <...> Г. Ленский - наш Беранже, наш Дезожье! <...> г. Ленский так же любезен в обществе, как и прототип его, Беранже" (1842, 30 июня, No 143, с. 570). "Чрезвычайному открытию" "Северной пчелы", которая отыскала у нас "первого лирического поэта после Пушкина", "Литературная газета" посвятила особую заметку (1842, 12 июля, No 27, с. 562). Впоследствии это сравнение становится постоянной мишенью для насмешек (ЛГ, 1842, 25 окт., No 42, с 868; 1843, 21 февр., No 8, с. 161). Ср. у Белинского: "Поздравляем Россию с новым поэтическим гением. У нас были и Гомеры, и Шекспиры, и Байроны, и Вальтер Скотты, и Гете, и Шиллеры: недоставало только Беранже. Теперь и этот недостаток восполнен. <...> Этот гений, этот русский Беранже - кто бы вы думали? - г. Ленский..."(т. VI, с. 265-266). См. также в приписывавшейся Некрасову рецензии на сборник "Подземные ключи": "Ленский - второй Пушкин" (наст. изд., т. XII).
   С. 109. Достоинства этих произведений нового Пушкина давно известны всем... - См. отзывы Некрасова о водевилях Ленского "Зятюшка" (наст. кн., с. 260) и "Павел Степанович Мочалов в провинции" (наст. кн., с. 267 и 287-288). Ср. также отзыв Ф. А. Кони в "Обзоре прошедшего театрального года и новостях наступающего": пьеса "Павел Степанович Мочалов в провинции" "слаба, наполнена грубыми фарсами и потому не понравилась публике" (ЛГ, 1842, 26 апр., No 16, с. 331). Ироническое отношение к "Зятюшке", одному из лучших водевилей Ленского, определялось, очевидно, не его литературными достоинствами; главную роль здесь сыграло нелепое булгаринское сравнение.
   С. 110. ..."бабки", "ничка" да "жог"... - В игре в бабки положение бабки хребтиком кверху - жог или жох; желобком кверху - ничка. Куплеты напечатаны в "Драматическом альбоме..." (кн. 1, с. 31).
   С. 110. Я одурел, я ошалел ~ И президенту нос расквасил! - Куплеты напечатаны в "Драматическом альбоме..." (кн. 2, с. 37).
   

    "СТИХОТВОРЕНИЯ" СТАРОЖИЛА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 26 сент., No 38, с. 686-690, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   "Старожил" - псевдоним Н. Д. Оранского (1786-1847), писателя, сотрудника "Маяка" в 1843-1844 гг. (см.: Указатель сотрудников "Маяка". - Маяк, 1844, No И, с. 102).
   
   С. 110. Смешон и юноша печальный, Смешон и ветреный старик. - Неточная цитата из стихотворения Пушкина "К Каверину" (1817). У Пушкина:
   
   Смешон и ветреный старик,
   Смешон и юноша степенный.
   
   С. 111....называет себя современником Державина ~ из теории поэзии, которую он излагает в предисловии... - Заявляя себя противником современной литературы, Старожил противопоставлял ей затасканные тезисы школьных "пиитик" и "реторик" о том, что "поэзия не должна удовлетворять требованиям современного вкуса", ибо она "есть провозвестница истины", а "истина <...> вечна и неизменна" (с. I- II). В своих "теоретических" декларациях, как и в своей поэзии, он запоздалый эпигон классицизма. Предисловие цитируется Некрасовым с неточностями.
   С. 111. У Ломоносова и Державина всегда были мысли, хотя чаще всего в стихах их не было поэзии. - Недооценка русской литературы XVIII в., прозвучавшая в этих словах, свойственна была тогда не только Некрасову, но и Белинскому, и связана, очевидно, со стремлением литературных консерваторов противопоставить старую литературу новой, современной. Ср. более объективное суждение Некрасова о русских писателях XVIII в. в "Заметках о журналах за июль месяц 1855 года" (наст. том, кн. 2, с. 142); подробнее: Гин НЛК, с. 40-41. См. также: наст. кн., с. 138 и 408-409.
   С. 111. Прелестна ночь Украйны милой... - Здесь и далее с неточностями цитируются стихи из поэмы "Ян Усмович" (с. 9-17, 19-20, 22, 24-25, 27-29, 42-45).
   С. 112. ...можно скорее подумать, что это стихи Нелединского-Мелецкого или кн. Шаликова. - Т. е. поэтов-сентименталистов Ю. А. Нелединского-Мелецкого (1752-1829) и П. И. Шаликова (1767-1852); последний довел до уродливости приторно-чувствительную манеру письма.
   С. 112. Не спит только Владимир... - Владимир - великий князь Киевский (ум. 1015 г.). В основу стихотворной переработки положен рассказ Повести временных лет (под 992 г.) о походе Владимира против печенегов и легенда о юноше-кожемяке.
   С. 113. Тень отвечает ему с месяца... - Некрасов издевательски переносит действие этой поэмы на Луну, в действительности события ее происходят в Киеве и его окрестностях.
   С. 114. Тут новое открытие для Гершеля. Рассказывая нам о луне и о ее жителях... - Речь идет в популярной тогда книге "О жителях луны и о других достопримечательных открытиях" (СПб., 1836; пер. с нем.), авторство которой безосновательно приписывалось знаменитому немецкому астроному Д.-Х. Гершелю (1792-1871). Белинский оценил выход этой брошюры как "кощунство над наукою"! (т. II, с. 226). Об истории этой мистификации в Америке и Европе писал О. И. Сенковский (БдЧ, 1836, т. 16, отд. VI, с. 66-79).
   С. 115. Гонзальва родина и Лары... - Бернардо Гонзальва, граф Кастильский (1453-1515) - известный испанский полководец. Мариано Хосе Ларра (1809-1837) - испанский писатель-сатирик, критик и публицист; Некрасов, никогда не переводивший его стихов, неоднократно выдавал свои стихотворения за переводы "из Ларры" (об этом см.: наст. изд., т. I,с. 583, 586, 590; т. II, с. 338, 429-430).
   С. 115. Гишпанцы ныне злобой дышат... - Имеется в виду гражданская война 1834-1843 гг.
   С. 115. ...в машине Аксеновского. - Д. Акееновский - изобретатель водоочистительного прибора; автор книги "Стихотворения Д. Аксеновского, придворного мастера водоочистительных машин" (СПб., 1846).
   С. 117. ...дмитриевский бой Ермака и Мегмета Кула... - Сцена из стихотворения И. И. Дмитриева (1760-1837) "Ермак" (1794).
   С. 117. Но дарования ~ Свечина показались г. Старожилу слишком мелочными... - П. И. Свечин - поэт 1810-1820-х гг., эпигон классицизма, автор поэмы "Александроида" (1827-1829).
   С. 118. "Поэт есть представитель ~ будут иметь неотъемлемое достоинство". - Цитируется "Предисловие" к "Стихотворениям Старожила" (с. 3-4).
   С. 118. "Люди благомыслящие" вполне оценили произведения Старожила - в "Маяке". - В пространной панегирической статье анонимный критик "Маяка" рассматривает стихотворения Старожила как "истинно прекрасные произведения" (1843, т. IX, "Критика", с. 109-126).
   

    МОЛОД_И_К НА 1843 ГОД

    Часть первая
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 24 окт., No 42, с. 753-756, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   "Молодик" (дословный перевод - "Молодой месяц") - украинский альманах, издававшийся харьковским литератором И. Е. Бецким (1818-1890), близким М. П. Погодину, при участии Г. Ф. Квитки-Основьяненко (1778-1843), Т. Г. Шевченко (1814-1861) и Н. И. Костомарова (1817-1885). Были напечатаны четыре части - две "Молодика на 1843 год" (в Харькове) и две "Молодика на 1844 год" (в Харькове и Петербурге). Первая часть, рецензируемая Некрасовым, в отличие от последующих, вышла только на русском языке, и тематически с Украиной в ней связан лишь очерк Г. Ф. Квитки-Основьяненко "Основание Харькова". Случайный состав авторов, неясность целей и задач сборника вызвали нарекания в печати. Рецензент "Современника" назвал его сборником "бесхарактерным" и "бесцветным", "с неопределенной целью" (1843, т. 31, "Новые сочинения", с. 211-212; т. 34, "Новые сочинения", с. 320-321). Сходная оценка была дана в "Библиотеке для чтения" (1844, т. 62, янв., отд. VI, с. 13-20). Ср. также более поздний отзыв "Литературной газеты": "Первые шаги "Молодика" были очень неверны и даже, сказать правду, он с первых шагов сбился с дороги. Вместо того чтобы соответствовать своему назначению и заглавию "украинский литературный сборник" - то есть сообщать материалы, касающиеся собственно Украины, - "Молодик" в первых своих книжках был альманахом столько же петербургским и московским, сколько и украинским..." (1844, 9 марта, No 10, с. 178-179; ср.: 8 июня, No 22, с. 386). На неопределенность направления сборника обратил внимание и Белинский, в целом отозвавшийся о "Молодике" благоприятно (т. VII, с. 87-92; ср.: т. VIII, с. 33-34, 105-107, 214-221). Неумеренными похвалами встретили "Молодик" М. П. Погодин в "Москвитянине" (1844, ч. I, No 2, "Критика", с. 619) и С. А. Бурачок в "Маяке" (1843, т. X, "Критика", с. 43-84), рассчитывая, очевидно, что это будет славянофильское издание. О "Молодике" и его издателе И. Е. Бецком см. также: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 7. СПб., 1893, с. 136 - 138; Смирнов-Сокольский Н. Русские литературные альманахи и сборники XVIII-XIX вв. М., 1965, с. 216-217.
   
   С. 118. Первая статъя ~ принадлежит перу покойного Основьяненка. - Г. Ф. Квитка-Основьяненко (наст. фамилия - Квитка, псевдоним - Грицько Основьяненко) (1778-1843) - украинский писатель, в конце жизни был близок к "натуральной школе", некоторые произведения писал по-русски. Скончавшемуся в августе 1843 г. писателю был посвящен "Литературной газетой" некролог (5 сент., No 35, с. 650); позже там же были помещены "Воспоминания о Григории Федоровиче Квитке (по материалам А. А. Корсунова)" (31 окт., No 43, с. 767-770).
   С. 119... "Отршвок из путевых записок М. Погодина" ~ чересчур по-английски. - М. П. Погодин (1800-1875) - историк и писатель, академик, один из редакторов журнала "Москвитянин" (1841 - 1856). Его путевой дневник (частями печатался в "Москвитянине" в течение 1843 г., затем вышел отдельным изданием: Погодин М. Год в чужих краях. 1839. Дорожный дневник, ч. 1-4. М., 1844) вызывал насмешки рецензентов своей бессодержательностью, обилием незначительных бытовых подробностей, постоянными упоминаниями о еде и дороговизне. Особым успехом пользовался фельетон-пародия А. И. Герцена "Путевые записки г. Вёдрина" (ОЗ, 1843, No 11; Герцен, т. II, с. 108-111); ср. "Письма г-на Ненастного о пребывании его за границею" (ЛГ, 1845, 14 июня, No 22, с. 374-376). Некрасов также высмеял записки Погодина (ПСС, т. V, с. 588 и 643; ср.: наст. изд., т. VIII, с. 721 и 739); см. об этом: Мостовская Н. И. Об одной пародии у Герцена и Некрасова. - Некр. сб., X, с. 101-107.
   С. 119. "В 2 часа домчались мы до Антверпена ~ твердил он даже с сердцем". - Цитируется "Дорожный дневник" М. П. Погодина (ч. 1. с. 94-95).
   С. 119. ...знаменитое Рубенсово снятие со креста. - Декоративная композиция Рубенса в Антверпенском соборе (1611-1614). С. 1 19. Очень интересна статья В. Луганского... - "В. Луганский" - псевдоним писателя, этнографа и лексикографа В. И. Даля (1801-1872), автора рассказов из народной жизни, составителя "Толкового словаря живого великорусского языка". Его статью (с. 186-191) Некрасов приводит с сохранением авторского курсива.
   С. 123. Вообще видно, что на духовное развитие г-жи Василькович имел решительное влияние Жан-Поль Рихтер... - "Надежда Васильковичева" (а не Василькович) - псевдоним издателя "Молодика" И. Е. Бецкого, переводчика и пропагандиста Ж.-П. Рихтера. В "Молодике" "Воспоминания лучших часов жизни" Жан-Поля были подписаны полным именем Бецкого, а "Поэтические афоризмы и отрывки из Жан-Поля" - его псевдонимом (цитируются с. 200, 202-205).
   С. 124. "Письмо о Петре Великом" ~ несколько опоздало для настоящего времени. - А. А. Шаховской пренебрег новейшими исследованиями тех лет, в частности не учел труд Н. Г. Устрялова "Русская история" (1837-1841).
   С. 124. ...мог допустить в "Молодик" "Выдержки из записной книжки П. И. Лучка"? - Под этим псевдонимом в "Молодике" выступил писатель П. И. Миллер (1813-1885) (цитируются с. 266- 268).
   С. 124. ...перевод нескольких сцен из "Гамлета" А. Кронеберга. - А. И. Кронеберг (1814 (?)-1855) - критик и переводчик, Друг Белинского, сотрудник "Отечественных записок", затем "Современника" (с 1847 г.). Его переводы драм Шекспира Белинский высоко ценил. См. его отзывы о переводе "Гамлета" (отд. изд. - Харьков, 1844): т. VII, с. 90; т. VIII, с. 187-192, 263-269.
   С. 124-126. Между знаменитыми поэтическими именами ~ мы укажем на самые скромные: гг. Фета и неизвестного автора, написавшего "Дар Прометея", ~ Отлично хорошо! - В "Молодике" были опубликованы между прочими стихотворения следующих поэтов: В. Г. Бенедиктова (2), Л. Л. Фета (1), Ф. Н. Глинки (2), Е. П. Гребенки (1), А. А. Дельвига (2), Н. В. Кукольника (2), А. А. Шаховского (3), С. П. Шевырева (3), Н. Ф. Щербины (12). Может быть, к "знаменитым" Некрасов иронически относит и И. П. Бороздну, также представленного в "Молодике". А. А. Фет (Шеншин) (1820-1892) тогда был еще начинающим поэтом; стихотворение "Горный ключ" (с. 116) подписано инициалами "А. Ф.". Некрасов не знал, что "Дар Прометея" (с. 254) принадлежит Н. Ф. Щербине, "стиходелия" которого он высмеял. Более поздние оценки поэзии Щербины см.: наст. том, кн. 2, с. 107, 114.
   С. 126. Берегись, повеса месяц ~ Не один женатый дон. - Цитируется стихотворение Н. Ф. Щербины "Дон-Хуан и месяц".
   С. 126. De profundis пропою... - Название покаянного псалма, который поется при отпевании по католическому обряду ("Из глубины взываю к тебе, господи...").
   С. 126. "Молодик" украшен портретом Г. Ф. Квитки (Основьяненко) и романсом соч<инения> Дрейшока. - Портрет Г. Ф. Квитко-Основьяненко выполнен художником М. С. Башиловым (1821 - 1870). Речь идет о пианисте-виртуозе и композиторе Александре Дрейшоке (1818-1869), чехе по происхождению. К "Молодику" были приложены ноты его романса "Отрок у ручья (из Шиллера)".
   

    "МИХАЙЛО ЧАРНЫШЕНКО, ИЛИ МАЛОРОССИЯ ВОСЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ НАЗАД" П. КУЛИША

    Части первая-третья
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 31 окт., No 43, с. 770-771, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   П. А. Кулиш (Кулеш) (1819-1897) - украинский писатель, ученый и публицист, известный впоследствии своими националистическими взглядами, автор романа "Черная рада, хроника 1663 года" (1845-1857). "Михайло Чарнышенко" - его первое крупное художественное произведение.
   С. 126. От нас ускользнули все красоты создания, описания и слога, в которых упрекали автора другие журналы. - Роман Кулиша приветствовали анонимные критики "Сына отечества" и "Современника", а также С. П. Шевырев в "Москвитянине". "Сын отечества" заявил, что роман "дает право ожидать от автора много прекрасного для русской литературы" и что "в сочинителе виден замечательный талапт" (1843, No 5, "Критика", с. 1-24). С. П. Шевырев рассматривал роман Кулиша как "произведение значительное", "весьма достойное <...> внимания и одобрения читателей" (М, 1843, ч. IV, No 7, "Критика", с. 126-133; ср.: С, 1843, т. 30, отд. I, с. 100). Критик "Библиотеки для чтения" (1843, т. 57, отд. VI, с. 50-64), напротив, осудил этот роман за литературное неправдоподобие и украинофильство.
   С. 126-127. ...на Лейпцигскую книжную ярмарку. - Лейпцигская ярмарка - международная ежегодная книжная ярмарка, проводившаяся в Лейпциге начиная с XVII в.; одна из старейших книжных ярмарок в мире.
   С. 128. "Как же мне не быть веселу? ~ к Радивою". - Цитируется ч. III (с. 171-172).
   

    "КНЯЗЬ КУРБСКИЙ" Б. ФЕДОРОВА

    Части первая-четвертая;
   

    "КАМЧАДАЛКА" И. КАЛАШНИКОВА

    Части первая-четвертая
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1843, 30 нояб., No 47, с. 835-837, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова указано В. П. Горленко.
   Б. М. Федоров (1794 или 1798-1875) - плодовитый беллетрист, журналист и поэт, действительный член Российской Академии, автор примитивно-моралистических книг для детей (см. о нем: Добролюбов И. А. Полн. собр. соч., т. III. M., 1936, с. 627-630; Белинский, т. VII, с. 727-728). Беспомощные сочинения Федорова - постоянная мишень для насмешек в печати. Особенно зло издевался над "Каллимахом детских книг" Белинский на страницах "Отечественных записок", высмеял он и "Князя Курбского" (т. VII, с. 585-595). Впоследствии Федоров отомстил Белинскому и "Отечественным запискам" обширным доносом в III Отделение (см.: Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826-1855 гг. СПб., 1909, с. 302, 309, 313-315; ср.: Никитенко, т. I, с. 297, 311).
   И. Т. Калашников (1797-1863) - беллетрист, первый бытописатель Сибири, автор следующих романов и повестей: "Дочь купца Жолобова" (1831), "Камчадалка" (1833), "Изгнанники" (1834), "Автомат" (1841), а также воспоминаний "Записки иркутского жителя". Белинский, иронизируя по поводу литературных достоинств произведений Калашникова, ценил в них знание Сибири, этнографически-описательный материал (т. V, с. 598; т. VI, с. 441; ср.: Чернышевский, т. II, с. 383; см. также: ЛГ, 1842, 8 нояб., No 44, с 901-902; ОЗ, 1843, No 1, отд. VI, с. 17).
   
   С. 129. С тех пор как Лажечников издал последний свой роман... - Имеется в виду третий исторический роман И, И. Лажечникова (1792-1869) "Басурман" (1838).
   С. 129. Мы не считаем здесь "Мертвых душ" Гоголя ~ и не могут быть разбираемы, как роман. - Первый том "Мертвых душ" вышел в 1842 г.; произведение, как известно, осталось незавершенным.
   С. 129. ...об историческом романе, который еще не дозрел, хотя писался двадцать лет. - В предисловии "От сочинителя" Федоров указал, что несколько глав "Князя Курбского" были напечатаны в 1825 г. в "Отечественных записках" П. П. Свинина и затем "отрывки из него время от времени появлялись в разных журналах и альманахах" (ч. I, с. 1). Публиковались в тогдашних журналах и одобрительные отзывы о Федорове; в частности, "Князь Курбский" был благосклонно встречен в "Современнике" (1843, т. 31, "Новые сочинения", с. 337) и восторженно - в "Библиотеке для чтения" (1843, т. 59, отд. VI, с. 20).
   С. 129. ...под видом "Букетов", "Подарков", "Яичек", "Золотых книжек"... - Федоров был автором и издателем журнала "Новая детская библиотека" (1827-1833), составителем альманахов, выходивших под названиями "Детский цветник", "Детский павильон", "Золотая книжка для малюток" и т. п., куда сам писал стихи, над заглавиями которых иронизирует Некрасов, например: "Красное яичко (стихи от детей родителям)", "Дедушке с подарком цветов в букетах или в шитье и в рисунках", "Бабушке с днем ее рождения и с представлением букета цветов", "Отцу в день его ангела при поднесении венка от детей".
   С. 129. Курбский и другие воеводы ведут войну в Ливонии... - Ливонией со второй четверти XIII в. по 1561 г. называлась вся территория Латвии и Эстонии, завоеванная немецкими крестоносцами. После образования в 1561 г. Курляндского герцогства Ливонией стали называть латвийские и эстонские земли, которые в ходе Ливонской войны отошли под власть Речи Посполитой. Имеется в виду Ливонская война 1558-1583 гг., в которой Россия вела борьбу с Ливонским орденом, Швецией, Польшей и Великим княжеством Литовским за выход к Балтийскому морю. А. М. Курбский (1528-1583) - политический и военный деятель, писатель-публицист. В 1564 г. бежал в польскую Ливонию, откуда послал письмо Ивану Грозному, положившее начало знаменитой переписке между ним и царем (см.: Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979).
   С. 129. Анастасия, супруга Иоанна Грозного, вдруг умерла ~ обвиняет в колдовстве Сильвестра, Адашева и других бояр... - Анастасия Романовна, из рода Захарьиных-Юрьиных (ум. 1560), - первая жена Ивана IV Васильевича, прозванного Грозным (1530-1584), великого князя с 1533 г., первого русского царя с 1547 г. Ее болезнь и смерть послужили поводом к столкновению Ивана Грозного с крупным боярством, в результате чего пострадали среди прочих Сильвестр (ум. ок. 1566), политический деятель и писатель, придворный священник и доверенное лицо царя, и А. Ф. Адашев (ум. 1561), политический и военный деятель, дипломат, один из руководителей "избранной рады" - правительства Ивана IV.
   С. 130. ...поляки разбили Курбского под Новлем. - В августе 1562 г. русское войско потерпело поражение под городом Невель (ныне - Псковская область).
   С. 130. Они плачут, слезы льются, Как река шумят они! - Источник стихотворной цитаты не установлен.
   С. 130. "Прелестное личико Минны ~ по разлуке с солнцем тоскующей". - Цитируется роман "Князь Курбский" (ч. I, с. 76).
   С. 131. ...пели хор из "Аскольдовой могилы"... - Некрасов имеет в виду исполняемую хором песню из оперы А. Н. Верстовского "Аскольдова могила" (1835) на либретто М. Н. Загоскина по его же одноименному роману (д. III, явл. 1).
   С. 131-132. ...он воюет под знаменами Сигизмунда и Батория против России... - Сигизмунд II Август (1520-1572), с 1530 г. король польский и с 1548 г. великий князь литовский; Стефан Баторий (1533-1586) - полководец, с 1576 г. польский король.
   С. 132. Туда же прибыла и четвертая жена Иоанна, Анна Калтовская... - Анна Алексеевна, из рода Колтовских (ум. 1626 или 1627), - четвертая жена Ивана Грозного. В 1575 г., утратив расположение царя, приняла постриг в Тихвинском монастыре, который не покидала до самой смерти.
   С. 132. По смерти Иоанна Грозного и Стефана Батория Курбский едет в Гродно поклониться гробу своего покровителя, ~ они не почерпнут из этого романа точного понятия ~ о фактах исторических... - Некрасов справедливо отмечает неточное изложение исторических событий и хронологическую путаницу в романе Федорова; так, в частности, на самом деле Иван IV умер через год после смерти Курбского, а Стефан Баторий - через три.
   С. 133. "Камчадалка" И. Т. Калашникова... - Первое издание "Камчадалки" (ч. I-IV) вышло в Петербурге в 1833 г. О значении "Камчадалки" Калашникова для творческой истории романа "Три страны света" см.: наст. изд., т. IX, кн. 2, с. 325.
   

    1843-1844
   

    ВЗГЛЯД НА ГЛАВНЕЙШИЕ ЯВЛЕНИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В 1843 ГОДУ
   

    Статья первая
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1844, 1 янв., No 1, с. 10-16, без подписи.
   В собрание сочинений включается впервые.
   Автограф не найден.
   
   Эта работа Некрасова приписывалась Белинскому В. В. Спиридоновым, включившим ее в "Полное собрание сочинений" критика (т. XIII. М., 1948, с. 131-153 и 449-451). Ошибочность этой атрибуции и принадлежность статей Некрасову доказана М. М. Гином на основании анализа автобиографических свидетельств Некрасова и текстуальной переклички статей с его произведениями - романом "Жизнь и похождения Тихона Тростникова" и литературно-критическими статьями (см.: Гин М. М. 1) О двух приписанных Белинскому статьях. - Учен. зап. Карело-Финского гос. ун-та. Ист. и филол. науки, 1954, т. IV, вып. 1, с. 132-141; 2) Некоторые вопросы атрибуции литературно-критических текстов Некрасова. - Некр. сб., VI, с. 100-103). Дополнительные параллели с текстом романа о Тростникове указаны в работе: Лурье А. Н. Анонимная статья Н. А. Некрасова о русской литературе 1843 года. - Изв. АН СССР, Сер. лит. и яз., 1963, т. XXII, вып. 6, с. 524-531.
   Значение комментируемой работы в литературно-критическом наследии Некрасова исключительно велико. Опубликована она накануне появления наиболее значительных манифестов "натуральной школы", альманахов и отдельных произведений, в период становления поэтической системы Некрасова. В ней мы находим отзывы о таких писателях, как Державин, Гоголь, Лермонтов, Кольцов, Герцен, Огарев, Майков, Фет, молодой Тургенев. Но дело не только в отдельных отзывах и оценках. Общие замечания о современном состоянии русской литературы, изложенные в начале первой статьи, выражают идейно-литературную программу Некрасова, решительного сторонника передовой реалистической литературы, так полно и четко, как она еще нигде не была выражена. Статья первая "Взгляда на главнейшие явления..." вызвала неодобрительный отзыв "Сына отечества" (1844, No 1, "Критика", с. 25-32).
   
   С. 134-136. Есть у нас литература грязная, копеечная ~ Есть у нас другая литература ~ У нее та же цель, что и у первой, - деньги ~ лишь дайте ей денег!.. - Ср.: наст. кн., с. 81-82.
   С. 134. Что и не снилось нашим мудрецам. - Цитируется стих из "Гамлета" В. Шекспира в переводе М. П. Вроиченко:
   
   Есть многое в природе, друг Горацио,
   Что и не снилось нашим мудрецам.
   
   (Шекспир В. Гамлет. Трагедия в пяти действиях. Перев. с англ. М. Вронченко, СПб., 1828, с. 42)
   
   С. 135. ...публика, одевающаяся в решменские армяки... - Т. е. в армяки из черного крестьянского сукна, решимского или решменского (см.: Даль, т. IV, с. 95).
   С. 135. ...сидеть на гамбсовых креслах... - Т. е. изготовленных мебельной фирмой Гамбсов, изделия которой высоко ценились.
   С. 136. ...она будет печатно лобызать руки у человека, который возьмет на себя разорительную роль ее "кормильца" ~ назовет его двигателем литературы... - Намек на неумеренные дифирамбы Булгарина в честь богатого книгопродавца М. Д. Ольхина в надежде соблазнить последнего на издание булгаринских сочинений (см. об этом: Белинский, т. VI, с. 451-453; т. VII, с. 645). "Двигатель литературы" - газетный фразеологизм 1840-х гг.; так называл Ольхина, через контору которого шла подписка на "Северную пчелу", фельетонист этой газеты. Ср. также: наст. изд., т. IX, кн. 2, с. 347.
   С. 137. Сыны другого поколенья ~ Среди обителей людских... - Слегка измененная цитата ("стоят" вместо "стоим") из стихотворения П. А. Вяземского "Смерть жатву жизни косит, косит..." (1840).
   С. 138. Избави бог сказать, что после Жуковского, Пушкина, Лермонтова нельзя в настоящее время безусловно восхищаться стихотворениями Державина, что Карамзин ~ не принадлежал к числу тех первостепенных гениев, которых творения будут всегда читаться с одинакою жадностию, с одинаким наслаждением. - Речь идет о нападках "литературных староверов" на Белинского за отзывы о Державине и Карамзине. См. выше рецензию Некрасова на стихотворения одного из таких "литературных староверов" - Н. Д. Оранского (Старожила) - и комментарий к ней (наст. кн., с. 110-118 и 400-401). О полемике Белинского о С. П. Шевыревым по поводу русской литературы XVIII в. см.: Дементьев А. Г. Борьба Шевырева с Белинским по вопросам истории литературы. - Учен. зап. Ленингр. гос. ун-та. Филол. сер., 1939, вып. 4, с. 159-197; Берков П. Н. Белинский и классицизм. - ЛН, т. 55, с. 151-176.
   С. 139. ...одушевленная высокими началами великого преобразователя России... - Т. е. Петра I.
   С. 140. ...всей литературной "тли"... - После опубликования повести-памфлета И. И. Панаева "Тля" (03,1843, No 2, отд. I, с. 213-297) этим словом называли беспринципных литературных ремесленников (см.: Ямпольский И. Г. Из истории литературной борьбы начала 1840-х годов. - В кн.: Ямпольский И. Г. Поэты и прозаики. Л., 1986, с. 92-109). См. отзывы Некрасова об этой повести: наст. кн., с. 158; наст. изд., т. VII, с. 355-376.
   С. 141. ...нарасхват не раскупим ни "Аббадоны", ни "Эммы", ни "Блаженства безумия"... - Некрасов перечисляет романтические повести Н. А. Полевого 1830-х гг.
   С. 141. ...теперь уже не признаем мы пошлого резонера ~ нравственно-сатирическим писателем, достойным внимания и похвал... - Имеется в виду Ф. В. Булгарин. Ср. рецензии на "Очерки русских нравов..." (наст. кн., с. 80-83, 87-93).
   С. 141. ...и если какой-нибудь критик, в пылу поддельного или действительного восторга, упадет на колени перед творцом какой-нибудь посредственности в фантастическом роде... - О. И. Сенковский в 1833 г. в рецензии на драму Н. В. Кукольника "Торквато Тассо" поставил его в один ряд с Гете - это послужило поводом для неоднократных насмешек Белинского и Некрасова (см.: наст. изд., т. XII).
   С. 141-142. В начале 1842 года явилось новое (по счету третье) издание "Сочинений Державина" ~ без знания дела и здравого понимания фактов! - Речь идет об издании: Сочинения Державина, ч. 1-4. СПб., 1843. Отзыв Некрасова о нем перекликается (местами дословно) с рецензией Белинского (т. VI, с. 548-550). Под "газетами, которые, по старости лет ~ не охотницы повторять даже готовые новые мысли", разумеется, вероятно, "Северная пчела", называемая Белинским в том же контексте. Упоминаемое Некрасовым "Рассуждение о лирической поэзии" (1809-1815) - итоговый литературно-теоретический труд Державина.
   С. 142. В исходе декабря 1842 года вышло второе издание "Стихотворений Лермонтова" в трех частях... - Имеется в виду издание: Стихотворения М. Лермонтова, ч. 1-3. СПб., 1842. Сходную оценку этому изданию дал Белинский (т. VI, с. 547-548).
   С. 143. Как лишний меж людьми, своим рожденьем ~ Со всей своей ужасной красотою... - Цитируется поэма Лермонтова "Измаил-Бей" (ч. II, строфа V) по первой публикации (ОЗ, 1843, No 3, отд. I, с 10).
   С. 143-144 В глубокой теснине Дарьяла ~ И ласки любви обещал. - Цитируется стихотворение Лермонтова "Тамара" (1841) по первой публикации (ОЗ, 1843, No 4 отд. I, с. 229-230)
   С. 144 В конце прошлого года ("Отеч<ественные> зап<иски>", No 72) явилось еще восемь новых, случайно отыскавшихся стихотворений Лермонтова. - Речь идет о стихотворениях: "<К портрету старого гусара>" ("Смотрите, как летит, отвагою пылая..."), "Незабудка", "Избави бог от летних мушек" ("Моя мольба" ("Да охранюся я от мушек...")), "Смерть" ("Закат горит огнистой полосою..."), "Романс к ***" ("Романс к И..." (Когда я унесу в чужбину...")), "Когда весной разбитый лед...", "Они любили друг друга так долго и нежно...", "Ребенка милого рожденье...".
   С. 144-145. Они любили друг друга так долго и нежно ~ Но в мире новом друг друга они не узнали. - Стихотворение Лермонтова цитируется по первой публикации (ОЗ, 1843, No 5, отд. I, с. 317).
   С. 145. К замечательнейшим явлениям русской поэзии 1843 года должно причислить "Парашу", рассказ в стихах г. Т. Л. - "Т. Л." - И. С. Тургенев. См. аналогичные отзывы Белинского об этом произведении (т. VII, с. 65-80, 604 и др.).
   С. 146. Хоть вижусь с вами в первый раз... - Здесь и далее цитируется поэма Тургенева "Параша" по первой публикации (СПб., 1843, с. 45, 10-12).
   С. 147. ...своих исключительных поэтов: намереваясь в отделе "Журналистики", при обозрении журналов прошлого года, рассмотреть и определить характер каждого из них, мы, по необходимости, должны будем указывать тогда на многие стихотворения... - Обещанные обозрения журналистики не появлялись.
   С. 147. Явилось несколько посмертных стихотворений Кольцова... - В 1843 г. на страницах "Отечественных записок" (No 1-2, янв.-февр.) были опубликованы: "Доля бедняка", "Русская песня" ("Расступитесь, леса темные..."), "Сельская песня" ("Как здоров да молод..."), "Русская песня" ("Я любила его..."), "Дума" ("Не время ль нам оставить...").
   С. 147. ...тех, которые не стыдятся, даже по смерти даровитого человека, унижать его дарование "из замыслов каких-то непонятных"... - Нападки на Кольцова не прекращались и после его смерти (см.: СП, 1843, 8 марта, No 52, с. 207; М, 1843, ч. 3, No 6, "Критика", с. 509-511). Ср. ответ Белинского С. П. Шевыреву - автору статьи в "Москвитянине" (т. VII, с. 627-629). См. также: Тонков В. А. Творчество Кольцова в оценке русской критики 30-40-х годов XIX века. - Изв. Воронеж, гос. пед. ин-та, 1956, т. XXI, с. 61-84. Некрасов неточно цитирует комедию "Горе от ума" (у Грибоедова: "Для замыслов каких-то непонятных" - д. II, явл. 5).
   С. 147. ...г. Майков напечатал, помнится, только три или четыре стихотворения. - А. Н. Майков (1821 -1897) - поэт; в 1840-е гг. был близок к Белинскому, петрашевцам, сотрудничал в некрасовском "Современнике" (1840-1850-е гг.), впоследствии эволюционировал вправо. В 1843 г. кроме цитируемого Некрасовым стихотворения "Минутная мысль" было опубликовано "Послание с Понта" Овидия в переводе А. Н. Майкова (ОЗ, 1843, No 7, отд. I, с. 2).
   С. 148. ...второе заимствовано из Андре Шенье г. Крешевым... - И. П. Крешев (ок. 1824-1859) - поэт, переводчик и журналист, сотрудник "Отечественных записок" и "Библиотеки для чтения".
   С. 148. ...являлись "труды" гг. Бенедиктова и Бернета ~ любопытно рассмотреть, что породила она. - В. Г. Бенедиктов (1807-1873) - поэт. "Е. Вернет" - псевдоним поэта А. К. Жуковского (1810-1864), вступившего в литературу одновременно с Некрасовым. В 1837-1838 гг. его стихи публиковались в "Библиотеке для чтения" и "Сыне отечества"; затем Бернет несколько лет не печатался. Наиболее активно он заявил о себе в периодике середины 1840-1850-х гг.
   С. 148. ...укажем на двух поэтов "неизвестных" или почти неизвестных, которые стоят гораздо большего внимания публики, чем многие так называемые ныне "известные". Говорим о гг. Огареве и Фете. - Ср. аналогичное противопоставление Фета "известным" поэтам в рецензии Некрасова на "Молодик" (наст. кн., с. 124). Н. П. Огарев (1813-1877) - поэт, публицист, революционный деятель.
   С. 148-149. Явилось несколько стихотворений графини Ростопчиной и г. Красова. ~ Из теплых жизни зим еще одна прошла!.. - Е. П. Ростопчина (1811-1858), графиня, - поэтесса; после революции 1848 г. проявилась консервативность ее общественной позиции. В. И. Красов (1810-1854) - поэт и переводчик; в "Отечественных записках" за 1843 г. были опубликованы его стихи: "Обыкновенная история" (1843, No 1, отд. I, с. 70), "Свой век я грустно доживаю" (1843, No 2, отд. I, с. 299), "Она бежит играющих подруг..." (1843, No 8, отд. I, с. 229), "Последняя элегия" (1843, No 11, отд. I, с. 54). Стихотворение Ростопчиной "Близка весна" цитируется по первой публикации (ОЗ, 1843, No 4, отд. I, с. 184) с разночтением в ст. 9 (у Ростопчиной: "И рады, рады все... Но я, я весть разлуки...").
   С. 149. Мы чуть было не забыли у помянуть еще об одном поэте - Ф. Н. Глинке... - Ф. Н. Глинка (1786-1880) - поэт; в 1820-е гг. был близок к декабристам, в конце 1830-х гг. сблизился с православянофильскими кругами, сотрудничал в "Москвитянине" С. П. Шевырева и М. П. Погодина.
   С. 149. Прощай, камаль... - Камаль - женская короткая накидка с капюшоном (франц. camail).
   

    ВЗГЛЯД НА ГЛАВНЕЙШИЕ ЯВЛЕНИЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В 1843 ГОДУ

    Статья вторая и последняя
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1844, 8 янв., No 2, с. 33-39, без подписи.
   В собрание сочинений включается впервые.
   Автограф не найден.
   
   Об авторстве Некрасова см.: наст. кн., с. 407-408.
   
   С. 150. В январе 1843 года вышли "Сочинения Н. Гоголя" в четырех больших томах ~ несколько совершенно новых произведений. - Подробнее об этом издании, вышедшем в 1812 г., см.: наст. кн., с. 81 и 388.
   С. 151. Вот о "Сочинениях Венеиды Р-вой" ~ а между тем о Зенеиде Р-вой заслуживающей, чтоб о ней говорили много и много, у нас сказано очень мало. - "Зенеида Р-ва" - псевдоним рано умершей писательницы Е. А. Ган, урожденной Фадеевой (1814-1842) автора романов и повестей, выражавших идеи равноправия женщин. Белинский относил ее к "примечательнейшим талантам современной литературы" (т. V, с. 583): "...ни одна из русских писательниц не обладала такою силою мысли, таким тактом действительности, таким замечательным талантом, как Зенеида Р-ва" (т. VII, с. 657).
   C. 151. О статье, помещенной в "Отечественных записках", мы не можем упоминать - по весьма понятной причине. - Речь идет о статье Белинского, опубликованной в "Отечественных записках" (1843, No 11, отд. V, с. 1-24; т. VII, с. 648-678). С 1844 г. "Литературная газета" издавалась тем же лицом, что и "Отечественные записки", - А. А. Краевским. Положительный отзыв в одном из этих журналов о произведениях, опубликованных в другом, мог расцениваться как нескромное восхваление "своего".
   С. 151. ...даже журнал, претендовавший на дружбу с Зенеидою Р-вой, не счел нужным почтить памяти покойницы ~ приличным разбором ее сочинений. - Имеется в виду "Библиотека для чтения" О. И. Сенковского, где Е. А. Ган сотрудничала с 1836 г. Незадолго до смерти, в 1842 г., она порвала с Сенковским, не выдержав его опеки и бесцеремонного редактирования ее произведений, и перешла в "Отечественные записки", где, однако, успела опубликовать лишь повесть "Напрасный дар" (1842, No 3, отд. I, с. 3-65) и ее продолжение "Любонька" (1842, No 11, отд. I, с. 71-136; No 12, отд. I, с. 187-269). В "Библиотеке для чтения" был помещен лишь краткий отклик на "Сочинения Зенеиды Р-вой" - (1843, т. 60, отд. VI, с. 20-23).
   С. 151. ...удержаться от несчастной страсти шутить и век шутить... - Скрытая цитата из комедии Грибоедова "Горе от ума": "Шутить! и век шутить! как вас на это станет!" (д. III, явл. 1).
   С. 151. А журнал, стоящий на страже отечественной словесности ~ он даже и не заикнулся об Зенеиде Р-вой!.. - Очевидно, имеется в виду "Москвитянин", критики которого видели угрозу современной литературе в ее так называемом торговом, промышленном направлении, относя к нему наряду с Булгариным, Гречем, Сенковским и "Отечественные записки" Белинского (см. статью С. П. Шевырева "Словесность и торговля" - Моск. наблюдатель, 1835, No 1). В "Москвитянине" 1843 г. не появилось ни рецензии на произведения писательницы, ни некролога, посвященного ей, хотя в журнале имелся отдел литературных некрологов.
   С. 151. ...начали являться в одном журнале ~ Даровитая писательница обратилась к другому журналу... - Речь идет о переходе Е. А. Ган из "Библиотеки для чтения" Сенковского в "Отечественные записки" Белинского (см. выше).
   С. 151. Составилось четыре довольно огромные тома... - Имеется в виду первое собрание сочинений Е. А. Ган: Зенеида Р-ва. Соч., т. 1-4. СПб., 1843.
   С. 153....вроде изданной в Париже и потом появившейся в Москве ~ "Галереи женщин Жорж Занда"... - Имеется в виду вышедшее в 1842-1843 гг. в Париже и Брюсселе издание "Galerie des femmes de George Sand. Collection de 24 magnifique portraits, graves sur acier par H. Robinson, avec un texte par le bibliophile Jacob". В 1843 г. книга была переведена на русский язык и напечатана в Москве под названием: "Галерея женщин Жорж Занда, украшенная 24 отлично гравированными на стали портретами. Издание Августа Семена и Василья Логинова". Информация об этом издании была помещена в "Отечественных записках" (1843, No 1, отд. VI, с. 37-38) и "Литературной газете" (1843, 3 янв. No 1, с. 16-17).
   С. 153. "В окладе ее лица ~ щеки Утбаллы". - Цитируется повесть "Утбалла" (Зенеида Р-ва. Соч., т. 1, с. 120-121).
   С. 153. С печатью тайны начеле... - Строка из цензурного варианта стихотворения Д. В. Веневитинова "Последние стихи" ("Люби питомца вдохновенья...") (1827). Впоследствии использована Некрасовым в поэме "Суд" (1867) (см.: наст. изд., т. III, с. 30 и 405).
   С. 154. ... "признали ее сумасшедшею ~ толкнули прямо к могиле...". - Цитируется повесть "Напрасный дар" (Зенеида Р-ва. Соч., т. 4, с. 38).
   С. 154. "Без слов, без стона она сидела у трупа на камне ~ вечно милого друга...". - Цитируется повесть "Джеллаледин" (Зенеида Р-ва. Соч., т. 1, с. 413).
   С. 155. "Суд света теперь тяготеет на нас обоих ~ губит только слабых!.."". - Цитируется повесть "Суд света" (Зенеида Р-ва. Соч., т. 2, с. 358).
   С. 155. ...нарисуйте Теофанию! - Теофания - героиня повести Зенеиды Р-вой "Теофания Аббиаджио".
   С. 155-156. "Отрадна мысль, что наши заботы ~ в самом счастии!..". - Цитируется повесть "Джеллаледин" (Зенеида Р-ва. Соч., т. 1, с. 415-417).
   С. 156. Вышел том повестей г. Вельтмана. - Речь идет об издании: Вельтман А. Повести. Изд. Ольхина. СПб., 1843.
   С. 156. Всем уже известно, что г.Велътман очень часто берет своих героев бог знает из каких времен и наций, испещряет свои повести ~ дико звучащими в ушах русского человека словами... - Ср. в статье Некрасова о "Ста русских литераторах": "Всем известна литературная слабость г. Вельтмана ко всему странному, неестественному, можно сказать - дикому, дикость отражается почти на всех произведениях г. Вельтмана..." (наст. кн., с. 22).
   С. 157. Лучшая из вышедших в 1843 году повестей г. Вельтмана - "Ольга". - Иначе оценил эту повесть Белинский: "Прекрасна была бы повесть "Ольга". <...> Но автор испортил ее счастливою развязкою через посредство deus ex machine - и из прекрасной повести вышла пустая мелодрама" (т. VII, с. 635). Очевидно, к этому расхождению относится одна из автобиографических [записей Некрасова: "...мне Белинский сказал: "Вы верно смотрите, <но> зачем вы похвалили "Ольгу"?" - "Нельзя ругать все сплошь, говорят". - "Надо ругать все, что нехорошо, Некрасов, нужна одна правда"" (ЛН, т. 49-50, с. 150).
   С. 157. ...повесть г. Вельтмана "Райна, королева болгарская", напечатанная в журнале. - Повесть была опубликована в журнале "Библиотека для чтения" (1843, т. 59, отд. I, с. 13-126).
   С. 157. В 1843 году явился второй том повестей графа Соллогуба под названием "На сон грядущий"... - См. рецензию Некрасова на ч. II этого сборника (наст. кн., с. 105-108).
   С. 157. Когда заговоришь о повестях г. Кукольника ~ из эпохи Петра Великого... - Н. В. Кукольник (1809-1868) - поэт, прозаик, драматург и журналист. Об исторических повестях Кукольника Некрасов говорил в рецензии на ч. III сборника "Новоселье" (наст. кн., с. 230). Положительную оценку повестям Н. В. Кукольника вошедшим в т. II и III сборника "Сказка за сказкой", дала "Библиотека для чтения" (1843, т. 56, отд. VI, с. 53-57); "весьма интересными" назвал их Белинский (т. VIII, с. 147-151).
   С. 157. ...г. П. М., автора повести "Муж под башмаком"... - Имеется в виду П. А. Машков (см. рецензию Некрасова на его книги: наст. кн., с. 85-87).
   С. 158. Г. Кукольник, сверх того, напечатал в одном петербургском журнале роман под названием "Историческая красавица" и драматический анекдот ~ под названием "Монумент". - Речь идет о "Библиотеке для чтения" ("Историческая красавица" - 1843, т. 57, No 4; т. 58, No 5; "Монумент" - т. 61, No 11).
   С. 158. ..."Тля" г. Панаева... - См.: наст. кн., с. 140.
   С. 158. ..."Вакх Сидоров Чайкин" и "Хмель, сон и явь" Казака Луганского... - Повесть В. И. Даля "Вакх Сидоров Чайкин" опубликована в "Библиотеке для чтения" (1843, т. 57, отд. I, с. 15-132), а рассказ "Хмель, сон и явь" - в "Москвитянине" (1843, No 3, отд. I, с. 6-29).
   С. 158. ...превосходно составленная книга под заглавием "Прогулки русского в Помпеи" г. Левшиyа. - А. И. Левшин (1799-1879) - чиновник, впоследствии товарищ министра внутренних дел; его путевые записки Белинский отнес к "замечательным" книгам 1843 г. (т. VIII, с. 93). Положительными рецензиями на выход книги откликнулись также "Библиотека для чтения" (1843, т. 56, отд. VI, с. 60-61) и "Современник" (1843, т. 30, "Новые сочинения", с. 93-96).
   С. 159. Появилось "Описание турецкой войны в царствование императора Александра с 1806 до 1812 года" ~ генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского. - Речь идет об издании: Михайловский-Данилевский А. И. Описание турецкой войны в царствование императора Александра с 1806 до 1812 года. СПб., 1843.
   С. 159. ...третий том компактного издания "Истории государства Российского" Карамзина... - Имеется в виду пятое издание двенадцатитомной "Истории государства Российского" (СПб., 1842-1843).
   С. 159. ...две небольшие, но очень занимательные книжки под заглавием "Странствователь по суше и по морям"... - Автор этой книги о Средней Азии (СПб., 1843) - Е. П. Ковалевский (1809-1868), путешественник и писатель. "Странствователь..." был положительно встречен Белинским (т. VII, с. 610-614); обширную информативную рецензию на него поместила "Библиотека для чтения" (1843, т. 59, отд. V, с. 35-36).
   С. 159. ..."Описание Бухарского ханства" г. Ханыкова оо сбивчиво изложенное... - Н. В. Ханыков (1819-1878) - востоковед, историк, этнограф, дипломат. Упомянутая Некрасовым книга вышла в 1843 г. в Петербурге. Сходную оценку ей дала "Библиотека для чтения": "Труд господина Ханыкова <...> заключает в себе важный, подробный, написанный не совсем изящно и не совсем по-русски, но все-таки хороший отчет в сведениях, собранных автором на месте о Бухарском ханстве" (1843, т. 59, отд. V, с. 56). Белинский называл "Описание..." Ханыкова среди "замечательных" учено-беллетристических сочинений 1843 г. (т. VIII, с. 93).
   С. 159. ...пятнадцатый том второго (сокращенного) издания Голикова "Деяний Петра Великого". - И. И. Голиков (1735-1801) - историк. Выходом пятнадцатого, последнего тома "Деяний Петра Великого, мудрого преобразователя России, собранных из достоверных источников и расположенных по годам" завершилось в 1843 г. второе издание этого сочинения.
   С. 159. ...две знаменитые "Истории Петра Великого" - историю г. Ламбина оо называют свою компиляцию "великолепным изданием"... - Речь идет об издании: История Петра Великого, сочинение Н. П. Ламбина, с 500-600 оригинальными рисунками, портретами и украшениями Д. Янцена, посвященное всем русским издателям Ф. И. Эльснером. СПб., 1843, с. 740. "Библиотека для чтения", также отмечая компилятивный характер этого издания, дала ему в целом положительную оценку (1843, т. 61, отд. VI, с. 9-11).
   С. 160. Другая "История Петра Великого" принадлежит г. Полевому. Она вышла без политипажей, но, как носились слухи, была писана для политипажей. - Еще в 1841 г. "Литературная газета" сообщала о том, что Полевой взялся за составление роскошного издания "История Петра Великого": "К. П. Брюллов будет составлять для него рисунки, а резать на дереве их будут барон Клот, барон Неттельгорст и лучшие иностранные граверы" (1841, 17 июня, No 66, с. 264; наст. изд., т. XII). По выходе труда Полевого "Библиотека для чтения" в положительной рецензии отмечала: "Эта "История" первоначально была, как уверяют, написана для живописного издания, которое впоследствии не состоялось" (1843, т. 58, отд. VI, с. 26).
   С. 160. Г. Полевой, как известно, писал и пишет много ~ на критику, которая совсем перестала хвалить этого сочинителя. - См. рецензии Некрасова на книги Полевого (наст. кн., с. 61-67, 74-76, 84).
   С. 160. ...кроме одной газеты, которая то хвалит г. Полевого, то не хвалит, смотря по обстоятельствам, и в которой с некоторого времени так называемая "критика" сочиняется г. Z. Z. - Имеется в виду газета "Северная пчела", в которой Полевой, подписывавший свои критические статьи криптонимом "Z.Z.", вновь стал сотрудничать с 1843 г. (см. об этом: Белинский, т. VIII, с. 36). Журнальная распря Булгарина с Полевым, предшествовавшая возобновленнию сотрудничества Полевого в "Северной пчеле", отражена в статьях Белинского (см.: т. VI, с. 398, 454).
   С. 162. В 1843 году вышел перевод "Древней истории" Беккера в 3-х томах, составляющей первое отделение "Всемирной истории" ~ гг. Ольхин и Греч. - "Всемирная история для детей и учителей" (1801) К.-Ф. Беккера многократно переводилась и переиздавалась в России в XIX в. Речь идет об издании: Беккер К.-Ф. Древняя история, т. 1-3. СПб., 1843.
   С. 163-164. Из учено-беллетристических сочинений и переводов, помещенных в журналах, замечательнейшие ~ в "Литературной газете" 1840 года... - Далее перечислены следующие сочинения и переводы: Берхголъц Ф. В. Дневник камер-юнкера. Публ. Н. Калачева (ОЗ, 1843, No 1, отд. II, с. 1-30); Блаз Г. Гете и графиня Штольберг (ОЗ, 1843, No 2, отд. II, с. 43-67); Галахов А. Д. Философия анатомии (ОЗ, 1843, No 2-3, отд. II, с. 68-90, 1-26); Двор королей английских со вступления на престол дома Стуартов до кончины Георга II (ОЗ, 1843, No 9, отд. II, с. 19-38); Книгопечатанье (ОЗ, 1843, No 5, отд. II, с. 17-34); [Паганель К.] Иосиф II, император германский (ОЗ, 1843, No 10 отд. II с. 39-70); [Герцен А. И.] Дилетантизм в науке (ОЗ, 1843, No 1, 3, 5, отд. II, с. 31-42, 27-40 1-16), 2) По поводу одной драмы (ОЗ, 1843, No 8, отд. II, с. 96-112); 3) Буддизм в науке (ОЗ, 1843, No 12, отд. II, с. 57-74); Плен англичан в Афганистане (БдЧ, 1843, т. 57, отд. III, с. 37-70); Диккенс Ч. Записки о Северной Америке (БдЧ, 1843, т. 58, отд. III, с. 1-106); Томас Беккет (БдЧ, 1843, т. 61, отд. III, с. 54-108); Пневматические железные дороги (БдЧ, 1843, т. 61, отд. VII, с. 1-12); Куторга М. Лудовик XIV, исторические очерки (С, 1843, т. 29, с. 5-41, 161-195); Лешков. О законах благоустройства и благочиния, или Что такое полиция? (М, 1843, ч. 3, No 5, "Науки", с. 83-108); Испанский театр, т. 1-2. Пер. К. Тимковского. СПб., 1843; Шекспир. [Драматические сочинения], ч. 4, вып. 13. Укрощение строптивой. Пер. Н. Кетчера. М., 1843; Данте А. Божественная комедия. Ад. Пер. Ф. Фан-Дима [Е. В. Кологривовой]. СПб., 1842; Калле А., Паньон Ж. Эме Вер (ОЗ, 1843, No 4-7, отд. I); Санд Ж. Андре (ОЗ, 1843, No 1, отд. I, с. 72-210); Диккенс Ч. Лавка древностей (БдЧ, 1843, т. 57, отд. II, с. 1-284); Умницы. Предмет взят из романа мистрисс Троллоп "The Blue belles of England" и отделан Бароном Брамбеусом (БдЧ, 1843, т. 58, отд. II, с. 119-253); Больвер. Последний из баронов. Пер. П. Фурмана (БдЧ, 1843, т. 61, отд. II, с. 1-328); Лопе де Вега. Собака на сене. Пер. К. Тимковского (БдЧ, 1843, т. 58, отд. II, с. 1-118); Гозлан Л. Красный драгун (БдЧ, 1843, т. 56, отд. II, с. 1-100); Сю Евгений. Парижские тайны. Пер. В. М. Строева (РиП, 1843, т. 2-4, No 4-12); Шекспир В. Троил и Крессида (РиП, 1843, т. 3, No 7, 8); Санд Ж. Муни Робен (РиП, 1843, т. 4, No 12). Название "Усмиренная упрямица", приведенное в рецензии в связи с упоминанием перевода Н. X. Кетчера, - вольность Некрасова.
   С. 164. Весь хлам литературы ~ и "Любовник в бочке", и "Пан Ягожинский", и "Демон стихотворства", и "Князь Курбский", и "Увраж" г. Скосырева, и "Аристократка", и "Чудо поганое", и многое множество подобных чудес... - См. рецензии Некрасова на некоторые из этих книг (наст. кн., с. 76-80, 99-100, 129-133).
   С. 164. А кто же не велит нам восхищаться очерками лицевой стороны и изнанки человечества и в то же время будто бы русскими нравами? ~ вроде "Суворова" и "Ломоносова"? - Имеются в виду книга Булгарина "Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка человеческого рода" (рецензии Некрасова на нее см.: наст. кн., с. 80-83, 87-93), "История Италийского графа Суворова-Рымникского..." (СПб., 1843) и драматическая повесть "Ломоносов, или Жизнь и поэзия" Полевого (БдЧ, 1843, т. 56, отд. I, с. 207- 312; вошла также в издание: Полевой П. А. Драматические сочинения и переводы, ч. 1-4. СПб., 1842-1843, которое рецензировал Некрасов, - см.: наст. кн., с. 61-67, 84).
   С. 164. ...какой-нибудь библиограф-летописец, хоть, например, г. Орест Сомов... - О. М. Сомов (1793-1833) - литературный критик, писатель и журналист.
   С. 165. ...не той критике, в глазах которой сигары и драмы, романы и голландские сельди, поэмы и устрицы имеют совершенно одинаковую важность ~ лишь бы читатель признал ее умницею... - Имеется в виду газета "Северная пчела" и ее редактор Булгарин, который наряду с разбором литературных произведений печатал "Объявления о щелочных лавках, табачных магазинах, капусте? мучных лабазах и свечных лавках" (ЛГ, 1843, 14 февр., No 7). См. об этом также: наст. изд., т. VIII, с. 177, 743.
   С. 165. ... по выражению г-жи Курдюковой, Судит как-то несчастливо И долгонько... - Неточная цитата из поэмы И. П. Мятлева "Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею, дан л'этранже" (1840-1844). Относительно отзывов на опубликованные части поэмы мадам Курдюкова говорит:
   
   "Москвитянин" особливо -
   Разбирает несчастливо
   И долгонько. Как прочтут,
   Чего доброго, заснут!
   И обоих нас забудут!
   
   (ч. II, гл. 1)
   
   С. 165. Хозяева еще не вобрались, А уж сверчки и мыши развелись... - Неточная цитата из басни Крылова "Вельможа и философ" (опубл.: 1815). У Крылова: "Хозяева в него еще не вобрались, А уж сверчки давно в нем завелись".
   С. 166. Как счастлива критика, которая ~ в продолжение нескольких лет добросовестно исполняла и чувствует в себе силу исполнять роль подобной истребительницы мышей в литературе... - Эти слова в "Литературной газете" иллюстрировались рисунком, - кошка, истребляющая мышей, - который впоследствии повторялся перед отделом "Новые книги" (см., например: 22 янв., No 4, с. 73).
   

    1844

    ВОСКРЕСНЫЕ ПОСИДЕЛКИ

    Первый пяток
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1844, 24 февр., No 8, с. 151-153, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова в отношении цикла рецензий на "Воскресные посиделки" Бурнашева и примыкающей к ним статьи-фельетона "Письмо ***ского помещика о пользе чтения книг" (см.: наст. изд., т. XII) установлено К. И. Чуковским (см.: ПССт 1927, с. 416, 557). В примечании, сопровождавшем эту статью-фельетон в "Литературной газете", сообщалось, что она получена "от г. Пружинина" (один из псевдонимов Некрасова) (1844, 20 апр., No 15, с. 267- 270; см. также: ПСС, т. IX, с. 719). С комментируемым циклом связана и рецензия на "Опыт Терминологического словаря сельского хозяйства, фабричности, промыслов и быта народного" Бурнашева, также принадлежащая Некрасову (указано Г. О. Берлинером - см.: ПСС, т. IX, с. 719-720).
   B. П. Бурнашев (1812-1888) - агроном, писатель и журналист, автор и составитель книг для детского и "народного" чтения, в 1842-1844 гг. служил помощником директора удельного земледельческого училища, пользовался репутацией знатока вопросов земледелия и народной жизни, в 1841-1843 гг. сотрудничал в "Отечественных записках". Впоследствии Бурнашев - сотрудник, затем редактор булгаринского журнала "Эконом" (см.: Лесков Н. С. Первенец богемы в России. - ИВ, 1888, No 6, с. 534-564).
   "Воскресные посиделки. Книжки для доброго народа русского" - одно из многочисленных псевдонародных изданий 1840-х гг., порожденных успехом "Сельского чтения" В. Ф. Одоевского и А. П. Заблоцкого (о последнем см.: наст. кн., с. 422), после которого, по словам Белинского, "потянулись книги о "Былом на православной Руси", "Сельские беседы для народного чтения"". "Из всех этих книжиц, - отмечал далее Белинский, - самая нелепая, дикая и бездарная и вместе с тем самая назойливая есть, без сомнения, "Воскресные посиделки"" (т. VIII, с. 247), издававшиеся Бурнашевым в течение 1844-1845 гг. отдельными выпусками ("пятками") (в 1844 г. вышли первые пять "пятков", в 1845 - шестой и (одним выпуском) седьмой-десятый "пятки"). Эти лубочные сборники заполнялись примитивными морализаторскими "былями", "бывальщинами", притчами, баснями, пословицами.
   Рецензия Некрасова на "первый пяток" "Воскресных посиделок" появилась раньше соответствующей рецензии Белинского. В рецензии на "второй пяток" Некрасов обратил внимание на перепечатку Бурнашевым (без ссылок) устаревших стихотворений из издания Экономического общества "Деревенское зеркало, или Общенародная книга" (ч. 1-3. СПб., 1798-1799). Белинский впоследствии (в рецензии на "шестой пяток") детально демонстрирует зависимость "Воскресных посиделок" от этого источника (т. VIII, с. 362-367).
   
   С. 167-168. "Посиделки - обычное дело в наших селах и деревнях, ~ Оно так и быть должно. - Цитируется "первый пяток" "Воскресных посиделок" (с. 1-4).
   С. 168. ...четвертая доля штофа... - Штоф - старая русская мера жидкости, равная 1,23 л.
   С. 168-169. "Подлинно, кто чем больше знает доброго и хорошего ~ не попрут его ногами". - Цитируется "первый пяток" "Воскресных посиделок" (с. 18-19).
   С. 169. Картофель - харч благословенный ~ Чего, подумаешь, не выдумает глупость и упрямство!" - Стихи и приписка цитируются из "первого пятка" "Воскресных посиделок" (с. 32). См. иронический намек на стихотворение Бурнашева в романе Некрасова "Жизнь и похождения Тихона Тростникова" (наст. изд., т. VIII, с. 187, 745).
   С. 169.... научить мужиков писать такие же стихи?.. - Это насмешливое предположение реализовано в фельетоне "Письмо ***ского помещика о пользе чтения книг".
   С. 170. Нечистота в избе ~ Для продолжения множайших в жизни лет. - Цитируется "первый пяток" "Воскресных посиделок" (с. 159).
   

    ВОСКРЕСНЫЕ ПОСИДЕЛКИ

    Второй пяток
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1844, 11 мая, No 18, с. 311-312, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Об авторстве Некрасова см.: наст. кн., с. 417-418.
   
   С. 170. ...мы расскажем одну из них... - Далее идет пересказ повести "Быль о старухе Сидоровне и дочери Степаниде", помещенной не во втором, а в первом "пятке" "Воскресных посиделок". Цитируются с. ИЗ, 115, 117, 118, 120 с незначительными разночтениями.
   С. 173. ...статью "О том, какие есть металлы на земле", преисполненную промахов непростительных. - На эти промахи обратил внимание Белинский, рецензия которого на "второй пяток" появилась до комментируемой рецензии (т. VIII, с. 227).
   С. 173. Картофели здоровы, вкусны ~ А красными корми коров или свиней. - Цитируется "первый пяток" "Воскресных посиделок" (с. 159).
   С. 173. Он пишет в "Посиделки" всю прозу. - Белинский впоследствии установил, что проза "Посиделок" также представляет собой по большей части перепечатку из указанного Некрасовым сборника "Деревенское зеркало, или Общенародная книга" (т. VIII, с. 362-367).
   

    "БУЛОЧНАЯ, ИЛИ ПЕТЕРБУРГСКИЙ НЕМЕЦ" П. КАРАТЫГИНА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1844, 29 июня, No 25, с. 428, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено М. М. Гином на основании безусловной связи с появившимся вскоре в "Литературной газете" (1844, 10 авг., No 31, с. 531-532) фельетоном Некрасова "Черты из характеристики петербургского народонаселения" (статья первая) (см.: наст. изд., т. XII; ср.: ПСС, т. IX, с. 721).
   Водевиль комического актера и водевилиста П. А. Каратыгина (1805-1879) "Булочная, или Петербургский немец" принадлежал к числу немногих водевилей, воспринимавшихся как злободневные. Герои его - люди среднего круга, мещане и мелкие чиновники.
   О цензурном инциденте с водевилем в 1843 г. см.: Каратыгин П. А. Записки, т. 2. Л., 1930, с. 54-58; ср.: Вольф, ч. I,
   
   С. 104; Зотов В. Петербург в 40-х годах. - ИВ 1890 No 1с. 51; Дризен Н В Драматическая цензура двух эпох. СПб., [1916], с 49-51 Дризен сообщает также и о втором цензурном рассмотрении водевиля в 1852 г.: цензор А. Л. Крылов обстоятельно разобрал его, разделив на пять рубрик "неприличные", с его точки зрения, места текста (с. 51-54).
   Водевиль был положительно оценен Белинским: "Водевиль может быть хорош только на одном условии: если он заключает в себе намек на какое-нибудь современное происшествие или на что-нибудь такое, чем в настоящую минуту занято внимание общества" (т. VIII, с. 222-223).
   С. 174. Водевиль "Булочная" вышел уже вторым изданием. - Первое издание появилось в 1843 г. в Петербурге.
   

    "ОПЫТ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОГО СЛОВАРЯ..." В. БУРНАШЕВА

    Том первый и второй
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1844, 29 июня, No 25, с. 430-431, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Об авторстве Некрасова см.: наст. кн., с. 417-418.
   Комментируемой рецензии предшествовала статья неизвестного сельского хозяина, опубликованная в "Отечественных записках" (1844, No 4, отд. VI, с. 72-82) с примечанием: "Под статьею поставлено: Ф. Д-в, село Любимовка, Тверская губерния" (с. 74). Автор письма впервые обратил внимание на спекулятивный характер "Опыта Терминологического словаря" Бурнашева и подверг обстоятельной критике его недостатки. Примеры неудовлетворительных определений слов Некрасов заимствует из этого источника. В нем, однако, весьма неточно воспроизводятся словарные статьи, а также опущены латинские названия растений и отсылки к другим статьям.
   С. 174. ...большая часть тех же самых журналов ~ известила публику, что словарь из рук вон плох... - Определенные надежды на готовящийся труд возлагали почти все органы русской журналистики, не исключая и "Отечественных записок", которые рекламировали издание, призывали ему содействовать, приветствовали выход в свет первого тома (ОЗ, 1843, No 12, отд. VI, с. 44-46; ср.: ОЗ, 1842, No 3, отд. VI, с. 24, а также: ЛГ, 1842, 2 июня, No 121, с. 483; РИ, 1843, 7 нояб., No 249, с. 993-994). После выхода т. 2 "Опыта Терминологического словаря" появляется упомянутая статья в "Отечественных записках" и критические отзывы в других органах печати (см., например: С, 1844, т. 33, No 1, "Новые сочинения", с. 94-95; БдЧ, 1844, т. 12, No 1, отд. VI, с. 47). И только "Маяк" одобрил "труд исполинский и драгоценный" (т. 13, февр., "Новые книги", с. 37-42).
   С. 175. ...г. Бурнашеву ~ осуждения тех журналов должны были показаться странными и даже недобросовестными. - Свою обиду Бурнашев выразил публично, опубликовав на страницах булгаринской "Северной пчелы" (1844, 17 апр., No 85, с. 339) ответ на "резкую и неблагосклонную выходку "Отечественных записок"".
   С. 176....нельзя ли нам ставить ~ ударения на согласные буквы, как делают, например, англичане? - В связи с особенностями английского языка - резким отличием произношения слов от их написания - в английской лексикографии сложился транскрипционный принцип: в словарях дается традиционное написание слов и с помощью специальных обозначений (транскрипций) передается их произношение. При этом знак ударения ставится перед началом слога, т. е. чаще всего над согласным.
   С. 176. ...если притом пересыпать мелочь ~ "картошкой", в стишках и в прозе... - Намек на вирши "Картофель - харч благословенный" из "первого пятка" "Воскресных посиделок" Бурнашева (см.: наст. кн., с. 169).
   С. 177. ...отшравировал пятно это пером... - Отшравировать - заштриховать.
   С. 177. ...перепечатаны исполненные похвал ~ отзывы нескольких наших журналов... - Своему изданию Бурнашев предпослал "Извлечение из журнальных статей о словаре", которое состояло из предварительных сообщений и отзывов "Отечественных записок", "Северной пчелы" и "Журнала Министерства государственных имуществ".
   

    ВОСКРЕСНЫЕ ПОСИДЕЛКИ

    Третий и четвертый пяток
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1844, 6 июля, No 26, с. 448-449, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Об авторстве Некрасова см.: наст. кн., с. 417-418.
   
   С. 178. ... "трясти бабу за шлык"... - Неточная цитата из "первого пятка" "Воскресных посиделок" (с. 3). Ср.: наст. кн., с. 168.
   С. 178. ...много на Руси расходится ежегодно "Английского милорда Георга", "Старика-весельчака, рассказывающего давние московские были", "Совестдрала Большого носа", "Грошовых мертвецов"... - "Английский милорд Георг", "Старик-весельчак, рассказывающий давние московские были", "Совестдрал Большой нос", "Грошовые мертвецы" - распространенные лубочные издания: "Повесть о приключении английского милорда Георга и о бранденбургской маркграфине Фридерике Луизе" М. Комарова (СПб., 1782; 9-е изд. М., 1839); "Старичок-весельчак, рассказывающий давние московские были" (4-е изд. М., 1843); "Похождения ожившего нового увеселительного шута и великого в делах любовных плута Совестдрала Большого носа" (пер. с пол.; М., 1781); "Грошовый мертвец, или Испуганные разбойники" Н. Базилевича (М., 1842; 2-е изд., М., 1843).
   С. 178. ...четко испещренная буквами, из которых "всегда что-нибудь выйдет)). - Сильно деформированная цитата из поэмы Гоголя "Мертвые души", одному из персонажей которой лакею Петрушке нравилось, что "вот де из букв вечно выходит какое-нибудь слово" (т. VI, с. 20).
   С. 178....кому из добрых русских людей знакомо "Сельское чтение"... - Речь идет об издании для народного чтения В. Ф. Одоевского и А. П. Заблоцкого: Сельское чтение, кн. 1-4. СПб., 1843-1848. Кроме издателей близкое участие в этих сборниках принимали В. И. Даль, а также В. А. Соллогуб, А. Ф. Вельтман и др. Неоднократно переиздававшиеся, они послужили образцом для ряда подражаний, в том числе и для бурнашевских "Воскресных посиделок". Белинский не раз благоприятно отзывался об здании Одоевского и Заблоцкого. Некрасов высказывался о нем по-разному: в комментируемой рецензии он противопоставил его бурнашевским "изделиям", а незадолго перед тем в "Письме ***ского помещика о пользе чтения книг" отозвался о нем не без иронии; в 1850-е же гг. в стихотворении "Филантроп" высмеял "Сельское чтение" за незнание того мужика, которому оно адресовалось (см. об этом: Гин НЛК, с. 46-47).
   С. 179. ...еще при издании "Терминологического словаря" поразил нас... - См. рецензию Некрасова на этот "Словарь" (наст. кн., с. 174-177).
   С. 179. Лучшее из них - "Картошка" ~ Вот три последние... - Три нижеприведенные стихотворения ("четвертый пяток" "Воскресных посиделок", с. 96), как и стихотворение "Картофель - харч благословенный" (см.: наст. кн., с. 169), заимствованы Бурнашевым из "Деревенского зеркала, или Общенародной книги" (ч. 3. СПб., 1799, с. 1, 17, 36).
   С. 180. При бесталанности стихов ты не пиши ~ Что ты стишищами дубовыми несешь... - Стихотворная пародия Некрасова.
   

    1845
   

    "ОПИСАНИЕ ПЕРВОЙ ВОЙНЫ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА С НАПОЛЕОНОМ В 1805 ГОДУ" А. МИХАЙЛОВСКОГО-ДАНИЛЕВСКОГО
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ОЗ, 1845, No 1 (ценз. разр. - 31 дек. 1844 г., выход в свет - 4 янв. 1845 г.), отд. VI, с. 12-14, без подписи.
   В собрание сочинений включается впервые.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено В. Э. Боградом, опубликовавшим подписанный Белинским, И. И. Панаевым и Некрасовым документ "Необходимое объяснение", где сказано, что автором настоящей рецензии является Некрасов (см.: Некр. сб., II, с. 418, 423). А. И. Михайловский-Данилевский (1790-1848) - военный историк, сенатор, автор ряда работ по истории войн России с наполеоновской Францией, Турцией, Швецией.
   
   С. 181. "Сорок лет ~ счастье изменило оружию Александра". - Цитируется начало "Описания..." (Предисловие, с. 1).
   С. 182-183. "Под Аустерлицем русская армия ~ допускаемы государем представления". - Цитируется "Описание..." (гл. XIV, с. 209-213).
   С. 183. Заготовление магазинов... - Т. е. запасов продовольствия и огнестрельных припасов.
   С. 183. Здесь опускается завеса. - Аустерлицкое сражение, в котором русская армия потерпела сокрушительное поражение, было предпринято вопреки желанию Кутузова, - по настоянию невежественного в военном деле Александра I (см.: Тарле Е. В. Наполеон. - Собр. соч., т. 7. М., 1959, с. 157-160).
   

    ПОЛЬКА В ПАРИЖЕ И В ПЕТЕРБУРГЕ

    <Рецензия 1>
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1845, 8 февр., No 6, с. 113, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова в отношении рецензии 1 установлено Н. М. Выводцевым (см.: Собр. соч. 1930, т. III, с. 370; уточнения и дополнительные соображения: ПСС, т. IX, с. 817, где рецензия включена в раздел "Dubia"). Впоследствии В. М. Морозов, атрибутируя Некрасову фельетон "Что делается в Петербурге" (см.: наст. изд., т. XII), опубликованный в "Финском вестнике" (1845, No 2), обнаружил в нем текстуальные связи с рецензией 1 на "Польку в Париже и в Петербурге", что явилось новым убедительным подтверждением авторства Некрасова.
   По свидетельству Д. В. Григоровича, книга была составлена им по заказу Некрасова, доставившего ему "полдюжины французских брошюрок о танцах "польки" и "редовы", вошедших тогда в моду" (Григорович, с. 81-82). В действительности книга представляет собой сокращенный перевод французского издания "La Polka enseignee sans maitre" Перро и Робера (названного в рецензии 1 Некрасова), с добавлением главы "Полька в Петербурге", написанной, как предположил Б. Я. Бухштаб, не Григоровичем, а Некрасовым (см.: Некр. сб., II, с. 127). "Степан Громилов" - скорее всего коллективный псевдоним Григоровича и Некрасова.
   
   С. 184. ...в Париже, который послал нам и Тальйони... - Имеется в виду М. Тальони (1804-1884), итальянская балерина, гастролировавшая в Петербурге в течение трех сезонов (с осени 1837 г.) (см. о ней: наст. изд., т. I, с. 284, 667).
   С. 185. "Полька действительно ~ не так сложна и запутанна ~ величайшую нашу благодарность"... - Цитируется предисловие "Польки в Париже и в Петербурге" (с. IV-V).
   

    ПОЛЬКА В ПАРИЖЕ И В ПЕТЕРБУРГЕ

    <Рецензия 2>
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: РИ, 1845, 1 марта, No 46, с. 181, без подписи.
   В собрание сочинений включается впервые.
   Автограф не найден.
   
   Рецензию 2 на основании связи с рецензией 1 атрибутировал Некрасову Б. Я. Бухштаб (см.: Бухштаб Б. Я. Фельетоны Некрасова в газете "Русский инвалид". - Тр. Ленингр. гос. библ. ин-та им. Н. К. Крупской, 1959, т. 5, с. 331). Б. Я. Бухштаб учитывал также сугубую заинтересованность Некрасова в рецензируемой книге.
   
   С. 186. "Так как на польки есть принадлежность всех фигур ~ связываться один с другим". - Цитируется "Полька в Париже и в Петербурге" (с. 56-57).
   

    ФИЗИОЛОГИЯ ПЕТЕРБУРГА

    Часть первая
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1845, 5 апр., No 13, с. 229-231, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено Г. О. Берлинером (см.: ЛН, т. 53-54, с. 3-10 и 21-26).
   "Физиология Петербурга" - первое крупное издательское начинание Некрасова и первый альманах "натуральной школы", ее литературный манифест. Издание пользовалось большим успехом и стало заметным явлением в русской литературе. Белинский писал: "...можно сказать утвердительно, что это едва ли не лучший из всех альманахов, которые когда-либо издавались" (т. IX, с. 217). Вместе с тем программный характер сборника, его установка на изображение негативных сторон действительности, низов общества, "заднего двора человечества" делали его объектом ожесточенной борьбы в критике. "Это физиология не Петербурга, а петербургской черни", - писал "Маяк" (1845, т. 22, "Новые книги", с. 7-8; ср.: т. 23, "Новые книги", с. 3). Особенно усердствовала булгаринская "Северная пчела", на страницах которой "Физиология Петербурга", по свидетельству Белинского, наряду с Гоголем и "Отечественными записками" становится постоянной мишенью нападок (т. IX, с. 373). Не раз выступали против этого альманаха и московские славянофилы (сводку критических суждений о "Физиологии Петербурга" см. в работе: Мордовченко Н. И. Белинский в борьбе за натуральную школу. - ЛН, т. 55, с. 208-213). К появлению альманаха Некрасов готовил читателей заблаговременно (см. его фельетон в "Литературной газете" от 14 сентября 1844 г. и, возможно, принадлежащие ему фельетоны в "Русском инвалиде" от 30 июля (No 170) и 15 августа (No 182) 1844 г. - наст. изд., т. XII).
   Значение комментируемой рецензии определяется прежде всего тем, что здесь более четко и определенно, чем во "Вступлении" к сборнику Белинского, говорится о цели и задачах книги, ее общественно-идеологическом направлении: Некрасов как бы договаривает то, о чем у Белинского, очевидно по соображениям цензурного порядка, сказано более приглушенно.
   
   С. 186. ...как "окна в Европу"! - "Окно в Европу" - перефразировка известной строки Пушкина из поэмы "Медный всадник" (1833): "В Европу прорубить окно". О возможных источниках цитаты у Пушкина см. в кн.: Пушкин А. С. Медный всадник. Л., 1978, с. 24, 266 (Лит. памятники).
   С. 187. ...факультет твоих литераторов... - Имеются в виду писатели "натуральной школы", одной из первых попыток объединения которых и стало издание "Физиологии Петербурга".
   С. 187. ...Тимм, Жуковский так известны в это." деле... - В. Ф. Тимм и Р. К. Жуковский (1814-1886) - художники-иллюстраторы. В "Физиологии Петербурга" Жуковский, известный своими живописными изображениями народных сцен, в частности серией "Сцены петербургской уличной жизни" (1842-1843), был автором иллюстраций к "Петербургским углам" Некрасова.
   С. 188. ..."Петербургского шарманщика" - Д. В. Григоровича, молодого литератора, впервые выступающего на литературное поприще... - Очерк "Петербургские шарманщики" не первое произведение Григоровича; до него, в 1844 г., были опубликованы рассказы "Театральная карета" и "Собачка" и перевод драмы Ф. Сулье "Наследство" (см. рецензию Некрасова на нее: наст. кн., с. 334-340). Однако "Петербургские шарманщики" - первое произведение Григоровича, обратившее на себя внимание критики и публики еще до появления его получивших широкую популярность повестей из народного быта - "Деревня" (1846) и "Антон-Горемыка" (1847).
   С. 188. "Петербургскую сторону" - Е. П. Гребенки... - Е. П. Гребенка (1812-1848) - украинский и русский писатель, близкий к "натуральной школе"; некоторые его произведения удостоились высокой оценки Белинского (т. IV, с. 456; т. V, с. 584-585).
   С. 188-192. "Родство даже до сих пор играет великую роль в Москве, ~ в русском обществе". - Цитируется статья Белинского "Петербург и Москва" (ФП, 1845, ч. I, с. 46-57). Реальный комментарий к выписке из статьи см.: Белинский, т. VIII, с. 392-397 и 692.
   С. 192-193. "И освистанный актер, и непризнанный поэт ~ из своего трудного положения". - Здесь и далее цитируется очерк Е. П. Гребенки "Петербургская сторона" (ФП 1845, с. 206-211, 229-232) с незначительными разночтениями, например: "Сей Пинда дар" вместо "От Пинда дар" и "построили декорации" вместо "состроили декорации".
   С. 194. Музыканты были аматёры... - Аматёр - любитель (франц. amateur).
   

    "ТАРАНТАС. ПУТЕВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ" В. СОЛЛОГУБА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1845, 12 апр., No 14, с. 245-251, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено Н. М. Выводцевым (см.: Собр. соч. 1930, т. III, с. 371) на основании письма Некрасова к редактору "Литературной газеты" Ф. А. Кони от 9 апреля 1845 г. Сообщив, что "послал прямо в типографию" "небольшую статейку" о брошюре "Дедушка Крылов" (см.: наст. кн., с. 429), Некрасов пишет: "О "Тарантасе" статья тоже уже в типографии (начало послал вчера, конец сегодня поутру - и она уже набрана), и Вы ею будете довольны".
   Повесть В. А. Соллогуба "Тарантас" оживленно обсуждалась в русской критике 1840-х гг. В 1845 г., до появления таких произведений, как "Бедные люди" Достоевского, "Кто виноват?" Герцена, "Обыкновенная история" Гончарова и "Записки охотника" Тургенева, она воспринималась как одно из значительных произведений "натуральной школы". Ее первые семь глав, опубликованные за несколько лет до выхода в свет отдельного издания (ОЗ, 1840, No 10), позволяли надеяться, что содержанием "Тарантаса" будет реалистическая картина жизни, быта и нравов русской провинции. Кроме того, роскошно изданная книга Соллогуба была полиграфически одной из лучших книг 1840-х гг., событием в русской книгоиздательской практике (см.: Сидоров А. А. Искусство русской книги. Книга в России, т. 2. М., 1925, с. 219). Белинский и Некрасов неоднократно оповещали читателей о предстоящем выходе в свет "Тарантаса" (см., например: Белинский, т. VIII, с. 421, а также приписываемый Некрасову фельетон "Важная литературная новость" - наст. изд., т. XII).
   Однако в "Тарантасе", наряду с близостью художественным принципам Гоголя и "натуральной школы", сказалась и идейная близость Соллогуба славянофильским утопиям.
   Отмечая это, Белинский писал: "Тарантас" - "сочинение оригинальное и интересное", но в нем немало "странных" мыслей, которые иногда доводят автора "до крайности и односторонности в убеждениях" (т. IX, с. 8; ср.: РИ, 1845, 6 мая, No 100, с. 393-395). Выступление Некрасова созвучно этому отзыву. В большой статье о "Тарантасе", опубликованной вскоре после цитированной рецензии, Белинский с полемической целью одного из героев повести, славянофила Ивана Васильевича, противопоставил автору, истолковав его как карикатуру на славянофилов (т. IX, с. 75-117), хотя в действительности этот герой близок автору и нередко выражает его взгляды.
   Противники "натуральной школы" порицали Соллогуба за подражание Гоголю, пристрастие к негативным сторонам действительности, изображение повседневного (см.: Плетнев П. А. О "Тарантасе", новом сочинении графа Соллогуба. - С, 1845, т. 38, с. 195-247, а также отзывы Ф. Б. (Булгарина) (СП, 1845, 31 марта, No 73, с. 291), Л. Бранта (СП, 1845, 13 дек., No 281, с. 1123; 1846, 5 сент., No 198, с. 791), анонимного рецензента "Маяка" (1845, т. 22, "Новые книги", с. 2-7), А. Студитского (М., 1846, ч. I, No 1, "Критика", с. 256-262), Ю. Самарина (Московский литературный и ученый сборник. М., 1846, с. 545-579)).
   
   С. 195. Нет Виардо, нет Рубини, нет Итальянской оперы! - М.-Ф.-П. Виардо (урожд. Гарсиа) (1821-1910), Д.-Б. Рубини (1795-1854) - знаменитые итальянские певцы, гастролировавшие в России с 1843 г. Музыкальный сезон 1844/45 г. был отмечен их участием в труппе Итальянской оперы, а затем выступлениями в концертах. См. об этом в фельетоне Некрасова "Отчеты по поводу Нового года" (наст. изд., т. XII).
   С. 196. Я тебе, моей жизни светило прекрасное ~ Расстаться я с ним не хочу... - Вероятно, пародийное использование стихов самого Некрасова.
   С. 196. ...смотреть в окно, браниться со служанками. - Ср. у Пушкина в "Евгении Онегине" (гл. II, строфа III):
   
   Где деревенский старожил
   Лет сорок с ключницей бранился,
   В окно смотрел и мух давил.
   
   С. 196. ...на картинах Гогарта... - Гогарт (Хогарт) (1697-1764) - выдающийся английский живописец и график сатирического направления, жанрист.
   С. 197. ...он даже кличет им своего расторопного, вертлявого казачка... - Помещик, вызывающий своего слугу всякий раз новой кличкой, изображен впоследствии в пьесе Некрасова "Осенняя скука" (см.: наст. изд., т. VI, с. 167-189, 680).
   С. 198. ...на его модный мекентош... - Мекентош (или макинтош) - плащ из непромокаемой прорезиненной ткани (по имени изобретателя этой ткани шотландского химика Макинтоша).
   С. 199. ...рисунки к этой книге деланы художником-любителем... - Автор рисунков к "Тарантасу", ошибочно приписывавшихся одно время А. А. Агину, - талантливый рисовальщик князь Г. Г. Гагарин (1810-1893), о котором Белинский писал, что это "художник не по званию, а по призванию" (т. IX, с. 8). В некоторых случаях текст повести создавался в соответствии с альбомными зарисовками Гагарина, служившими материалом для Соллогуба (см.: Савинов А. Н. Г. Гагарин. М., 1951, с. 14-18).
   С. 199. Это не роман, не повесть, даже не путевые впечатления, но тут есть всего понемножку... - Почти дословное повторение характеристики Белинского из незадолго перед тем опубликованной рецензии: "Это не роман, не повесть, не путешествие, не философский трактат, не журнальная статья, но то и другое и третье вместе" (т. IX, с. 8; ср. с. 78).
   С. 199. ...журнальной статьей, живой, разнообразной, умеющей всего коснуться и обо всем поговорить умно и остроумно. - Возможно, отголосок стихов Пушкина из "Евгения Онегина" (гл. I, строфа V):
   
   Имел он счастливый талант
   Без принужденья в разговоре
   Коснуться до всего слегка
   <. . . . . . . . . . . . .>
   И возбуждать улыбку дам
   Огнем нежданных эпиграмм.
   
   С. 200. Нам не совсем нравятся рассуждения ~ что "в наше продажное время поэзия разлагается на акции и восторг берется на откуп"... - Соллогуб писал: "... теперь не нужно дарования - нужна одна смышленость. Теперь словесность - ремесло, как и ремесло сапожника или токаря. <...> Словесность есть один из тысячи способов добывать себе деньги, и все прекрасные чувства, все глубокие мысли, которыми наполнены теперь книги, можно исчислить на ассигнации и серебро. Уничтожьте продажу книг - и словесность исчезнет. В наше продажное время поэзия разлагается на акции и восторг берется на откуп" (с. 108-109). Рассуждениям о литературе посвящена в "Тарантасе" вся глава X - "Нечто о словесности". Воззрения Соллогуба на современную ему литературу близки идеям таких славянофилов, как И. В. Киреевский (см. его статью "Девятнадцатый век" - Европеец, 1832, No 1) и С. П. Шевырев (см. его статью "Словесность и торговля" - Моск. наблюдатель, 1835, No 1).
   С. 200. ...что ~ "наши даровитые писатели всегда удалялись и теперь удаляются от ее (то есть литературы) прикосновения". - На страницах "Литературной газеты", перешедшей к этому времени под редакцию Ф. А. Кони, с возражениями Некрасову выступил неизвестный читатель (1845, No 16, 3 мая, с. 288, подпись: "Ваш читатель"). Отмеченные слова он истолковал как направленные против безграмотной, низкопробной литературы, против "крикливых сидельцев Апраксина двора, как называет их граф Соллогуб". Белинский повторил упрек Некрасова, указав, что "нет решительно ни одного имени в подтверждение так нелепо выдуманного Иваном Васильевичем факта..." (т. IX, с. 109). Эта полемика была продолжена через шесть лет в рецензии на комедию Соллогуба "Сотрудники, или Чужим добром не наживешься", напечатанной в мартовском номере "Современника" за 1851 г. (см.: наст. изд., т. XII).
   С. 201. ...недавно еще с душевным прискорбием имели мы случай читать (в 1-м No "Иллюстрации") несколько строк графа Соллогуба под названием "Записки петербургского жителя" и описали в фельетоне новый альманах "Вчера и сегодня", составленный графом же Соллогубом. - Содержание фельетона Соллогуба составляли легкая болтовня и непритязательные анекдоты. О первой книге альманаха "Вчера и сегодня" см. в фельетоне "Петербургская хроника", опубликованном в том же номере "Литературной газеты", что и рецензия на "Тарантас" (с. 253-255).
   С. 201. Известен нам и всей русской публике ~ князь В. Ф. Одоевский ~ издал полное их собрание. - В. Ф. Одоевский (1803 или 1804-1869) - писатель, музыкальный критик. Имеется в виду издание: Сочинения князя В. Ф. Одоевского, ч. 1-3. СПб., 1844.
   С. 202. "Тарантас медленно катился по Казанской дороге. - Здесь и далее Некрасов точно воспроизводит текст повести (цитируются с. 142-146, 148-149, 179-181, 229-230).
   С. 203. ...никто ловче его не прохаживался в матрадуре, монимаксе, куранте или Даниле Купере. - Матрадур, монимакс, курант, Данила Купер - светские танцы XVIII-начала XIX в., к 1840-м гг. уже вышедшие из моды.
   С. 204. ...Иван Васильевич представляется в романе мечтательным, донкихотствующим юношей... - Сравнение с Дон-Кихотом лежит в основе характеристики Ивана Васильевича в статье Белинского о "Тарантасе", опубликованной после настоящей рецензии (т. IX, с. 81-82 и след.). При этом и Белинский, и, очевидно, Некрасов, говоря о герое повести Соллогуба, намекали на близкого ему по духу Ивана Васильевича Киреевского. Впоследствии Д. И. Писарев назвал свою статью об И. В. Киреевском "Русский Дон-Кихот" (1862) (см.: Манн Ю. Эпизод из истории вечных образов. - В кн.: Манн Ю. Диалектика художественного образа. М., 1987, с. 176-177).
   С. 204-205. ..."Сон" этот, которым заключается "Тарантас", не производит такого аффекта, какого, может быть, следовало ожидать ~ но где касается взгляда, тут можно во многом спорить с автором... - Глава "Сон" представляет собой утопическую картину будущего обновления России. Некрасова, по-видимому, не удовлетворила туманность и неопределенность общественной позиции Соллогуба. Ср. оценку Белинского (т. IX, с. 8).
   С. 205. ...на слоновой бумаге... - Слоновая бумага - сорт толстой шероховатой бумаги для рисования, черчения.
   С. 205. ...на веленевой... - Веленевая бумага - сорт плотной и гладкой бумаги.
   С. 205. Вообще господин Иванов перейдет в историю русской книжной торговли с именем основателя у нас великолепных и истинно изящных изданий. - Реклама продукции А. И. Иванова, издателя "Физиологии Петербурга" и "Литературной газеты", известного в 1840-е гг. книгопродавца, характерна для рецензий и фельетонов Некрасова этого времени. Подробнее об этом см.: наст. изд., т. XII.
   С. 205. Отдадим должную справедливость и граверу г. Е. Бернардскому... - Гравюры на дереве по рисункам Гагарина к "Тарантасу" были созданы известным гравером Е. Е. Бернардским (1819-1889), автором гравюр к "Мертвым душам" и ряда работ для сборников, редактировавшихся Некрасовым: "Первое апреля", "Петербургский сборник", "Иллюстрированный альманах".
   

    ДЕДУШКА КРЫЛОВ
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1845, 12 апр., No 14, с. 251, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Авторство Некрасова установлено Н. М. Выводцевым на основании цитированного (см.: наст. кн., с. 426) письма Некрасова к Ф. А. Кони от 9 апреля 1845 г.: "Посылаю Вам "Дедушку Крылова". Я написал об этой книге небольшую статейку, которую для сокращения времени послал прямо в типографию; пожалуйста, оставьте ее как она есть и непременно велите поместить в этом нумере".
   По свидетельству Д. В. Григоровича, рецензируемая брошюра написана им по заказу Некрасова, явившегося к Григоровичу на следующий день после смерти Крылова "с толстою книжкой в руках. - Григорович, - сказал он, спешно входя в комнату, - вчера умер наш знаменитый баснописец Крылов... Я принес вам сочинение Бантыш-Каменского, материалы для биографии Крылова; садитесь и пишите его биографию, но не теряйте ни минуты... Я уже прежде, чем быть у вас, заехал в литографию и заказал его портрет. "Дедушка Крылов" - книжка, написанная мною в десять дней..." (Григорович, с. 85). Приведенными словами отменяется свидетельство В. П. Горленко (со слов Ф. А. Кони) о том, что автором брошюры был Некрасов (Ст 1879, т. IV, с. CLXVII).
   
   С. 206. ...ко светлому воскресенью... - Т. е. к пасхе, которая в 1845 г. приходилась на 15 апреля по ст. ст.
   С. 206. ...картинки ~ которые прекрасно нарисованы г. Агиным... - А. А. Агин (1817-1875) - художник-иллюстратор, автор известных иллюстраций к "Мертвым душам" Гоголя.
   С. 206. ...в красивом чисто национальном костюме кравчего... - Кравчий - боярин, услуживавший царю за столом.
   

    ФИЗИОЛОГИЯ ПЕТЕРБУРГА

    Часть вторая
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ЛГ, 1845, 2 авг., No 29, с. 479-4841 без подписи.
   В собрание сочинений включается впервые.
   Автограф не найден.
   
   Атрибутируется Некрасову по следующим признакам: связь с его рецензией на ч. I "Физиологии Петербурга" (авторская отсылка к ней, однотипность форм обеих рецензий, лексические совпадения - см. об этом далее); рекламный характер рецензии; включение в состав рецензии всех иллюстраций-политипажей к статье Белинского "Александрийский театр" и стихотворению Некрасова "Чиновник".
   По первоначальному замыслу, "Физиология Петербурга" должна была выйти в одной книге. Но в объявлении книгопродавца А. И. Иванова и, очевидно, Некрасова (см.: РИ, 1844, 8 нояб., No 252, с. 1008; ЛГ, 1844, 9 нояб., No 44, с. 246) сообщалось о предполагаемом выходе в декабря 1844 г. альманаха "из двух больших томов".
   Издание альманаха двумя книжками (общая цена осталась прежней - 4 р. серебром) способствовало более успешному ходу подписки на него и материальному обеспечению ч. II издания.
   В состав "Литературных новостей" т. 2 "Финского вестника" за 1845 г. (ценз. разр. - 15 февр. 1845 г.) была включена информация о скором ("на днях") выходе ч. I альманаха и его составе, которая завершалась сообщением: "Второй том обещают выдать через месяц" (ФВ, 1845, т. 2, "Смесь", с. 49; ср.: РИ, 1845, 28 марта, No 69, с. 276; ОЗ, 1845, No 4, отд. VI, с. 64). Эта информативная заметка была написана Некрасовым или Белинским, которые оба активно участвовали в первых номерах названного журнала (см.: Морозов В. М. К вопросу об идейно-общественной позиции журнала "Финский вестник". (Сотрудничество В. Г. Белинского и Н. А. Некрасова в журнале в 1845 году). - Учен. зап. Карело-финского гос. ун-та, 1955, т. V, вып. 1, с. 108). Появления ч. II альманаха ждали и в первых числах апреля (СП, 1845, 31 марта, No 73, с. 291). В первой половине мая ч. II "Физиологии Петербурга" "оканчивалась печатанием" (РИ, 1845, 14 мая, No 106, с. 420), однако поступила в книжные магазины лишь в последних числах июня (ЛГ, 1845, 28 июня, No 24, с. 411; СП, 1845, 3 июля, No 147, с. 588).
   Летние месяцы, когда петербуржцы разъезжались по дачам, были наиболее неблагоприятным временем для книготорговли. В связи с этим Некрасов и Белинский предприняли активные усилия для популяризации альманаха через принадлежавшие А. А. Краевскому "Отечественные записки" и "Литературную газету", в которых сотрудничали не только они сами, но и остальные участники "Физиологии Петербурга". Известно печатное заявление Некрасова о том, что с апреля 1845 г. он не участвовал в "Литературной газете" (ПСС, т. XII, с. 33). С апреля до конца этого года Краевский передал редакцию газеты Кони, объявив позднее в своем журнале, что на это время она перестала быть "отголоском" "Отечественных записок" (ОЗ, 1845, No 11, отд. VI, с. 38). Но, перестав быть сотрудником "Литературной газеты", Некрасов, разумеется, не мог отказаться от использования этого печатного органа для рекламы своему альманаху. В анонимном фельетоне "Петербургская хроника" в No 24 "Литературной газеты" за 1845 г. читателям была рекомендована ч. II "Физиологии Петербурга", которая, как писал неизвестный автор, возможно сам Некрасов, "дерзко выступила в свет в полной надежде, что ее расхватают, рассмотрят и прочтут от начала до конца; интересы ее таковы, что должны занять публику даже летом" (1845, 28 июня, No 24, с. 411). Одновременно некоторые материалы ч. II альманаха, представлявшей собой "физиологии" средних слоев петербургского народонаселения и литературно-театральной среды столицы, были перепечатаны в этой газете (см. об этом далее).
   Первые журнальные отклики на ч. II "Физиологии Петербурга" были кратки и не свидетельствовали об успехе издания (БдЧ, 1845, No 7, отд. VI, с. 24; СП, 1845, 7 июля, No 151, с. 663; РИ, 1845, 22 июля, No 163, с. 649-650).
   Комментируемая рецензия писалась одновременно с рецензией Белинского на ч. II "Физиологии Петербурга", напечатанной в августовском номере "Отечественных записок" (ценз. разр. - 30 июля, выход в свет - 9 авг. 1845 г.). Обе рецензии, дополняя друг друга, в наиболее выгодном свете представили читателям все статьи ч. II альманаха, выделив особо произведения Белинского и Некрасова. В следующем номере "Литературной газеты" было напечатано еще одно рекламное объявление о "Физиологии Петербурга" в двух частях. "Издание это, - сообщалось в объявлении, - предпринято по образцу парижских изданий такого рода, каковы: "Un Ete a Paris", "Le Diable a Paris" и др. Цель его - представить верную характеристику Петербурга во всех отношениях. Эти два тома, заключающие в себе до сорока печатных листов, напечатаны на лучшей веленевой бумаге в 8-ю долю листа и содержат в себе до шестидесяти значительной величины политипажей, рисованных лучшими петербургскими рисовальщиками на дереве..." (1845, 9 авг., No 30, с. 240, 2-я паг.). Это объявление составлено, очевидно, самим редактором альманаха.
   Враждебно настроенные к "натуральной школе" журналы каждый по-своему пытались дискредитировать или просто замолчать ч. II "Физиологии Петербурга". Рецензия "Маяка" состояла всего из двух фраз: "То же самое, что и в первой части, даже еще грязнее и противнее описания и изображения. Больше ни слова" (1845, авг., т. 23, "Новые книги", с. 3). П. А. Плетнев в своем журнале отметил выход альманаха, приведя лишь заглавие ч. II (С, 1845, т. 39, "Новые сочинения", с. 314). Наиболее ожесточенным нападкам обе части "Физиологии Петербурга" подверглись в большой рецензии Л. В. Бранта, напечатанной в No 234-236 "Северной пчелы" от 17-19 октября 1845 г. Если в ч. I альманаха достойным похвалы этого критика оказался лишь очерк В. И. Даля "Петербургский дворник", то ч. II подверглась разносу без всякого снисхождения. Особое "внимание" критик "Северной пчелы" уделил стихотворению самого редактора "Чиновник". Обыгрывая концовку некрасовского стихотворения, Брант "уточнял" меру наказания авторам сатир на чиновничество, имея в виду самого поэта: "В Сибирь... нет, это слишком строго - достаточно и легкого исправительного наказания. Что за беда, если какой-нибудь писака воображает, будто бы может причинять кому бы то ни было досаду вздорными виршами своими" (1845, 19 окт., No 236, с. 943). Отповедь Бранту была дана в статье Белинского ""Северная пчела" - защитница правды и чистоты русского языка" (т. IX, с. 371-377).
   
   С. 207. Мы не станем здесь повторять назначение и цель этого издания, о которых уже говорили довольно подробно при разборе первой части. - См. начало рецензии Некрасова на ч. I "Физиологии Петербурга" (наст. кн., с. 186-187).
   С. 207. С некоторыми из статей этой второй части читатели знакомы уже по отрывкам, помещенным в "Литературной газете". - В No 24 и 25 "Литературной газеты" от 28 июня и 5 июля 1845 г. была помещена повесть Д. В. Григоровича "Лотерейный бал" с иллюстрациями-политипажами и подписью автора; в No 25 "Литературной газеты" - "сцены из петербургской дачной жизни" "Омнибус" с иллюстрациями и подписью: "Говорилин" (псевдоним А. Я. Кульчицкого). Повесть И. И. Панаева "Петербургский фельетонист" впервые напечатана под заглавием "Русский фельетонист (Зоологический очерк)" в мартовской книжке "Отечественных записок" за 1844 г.
   С. 207. ...должен был провесть между ними параллель... - Ср. в рецензии Некрасова на ч. I "Физиологии Петербурга": "Он <Белинский> проводит параллель между обеими столицами..." (наст. кн., с. 188).
   С. 207-214. "Как Петербург в настоящее время ~ в Москве она - больше талант". - Цитируется статья Белинского "Александрийский театр" (ФП, ч. II, с. 19-64).
   С. 208. Где каждый, критикой дыша... - Белинский цитирует "Евгения Онегина" (гл. I, строфа XVII) Пушкина с цензурным искажением в соответствии с изданиями романа 1830-х гг. (у Пушкина: "Где каждый, вольностью дыша...").
   С. 215. Здесь цель одна для всех сердец! - Цитата из поэмы Пушкина "Братья-разбойники" (1823).
   С. 220. С кого они портреты пишут ~ Так мы их слышать не хотим! - Эта цитата из стихотворения Лермонтова "Журналист, читатель и писатель" (1840) использована в статье Белинского "Александрийский театр", - в той ее части, которая посвящена русскому водевилю.
   С. 220. Вот эффекты ~ для возбуждения восторга публики. - Далее в тексте рецензии см. политипаж "Эффекты: для драмы, для водевиля", иллюстрирующий соответствующее место статьи Белинского.
   С. 220. ...во многом, может быть, нельзя совершенно согласиться с автором. - Некрасов, автор множества водевилей, имеет в виду, очевидно, отношение Белинского к этому драматическому жанру.
   С. 220. Вот тип такого чиновника. - Ниже в составе рецензии воспроизведен политипаж, изображающий чиновника перед канцелярским столом. Это иллюстрация к стихотворению Некрасова, помещенному в "Физиологии Петербурга".
   С. 221-222. Был с виду прост, держал себя сутуло ~ На дерзости подобные - в Сибирь!.. - Цитируются ст. 13-198 стихотворения "Чиновник" (ФП, ч. II, с. 89-91).
   С. 223. "Если преимущественное гражданство... - Здесь и далее цитируется статья Белинского "Петербургская литература" (ФП, ч. II, с. 146-161).
   С. 226. ...это издание ~ должно совершенствоваться с каждой новой книжкою. - Ср. в рецензии Некрасова на ч. 1 "Физиологии Петербурга": "...это прекрасное предприятие, которое <...> будет еще совершенствоваться..." (наст. кн., с. 194).
   

    1846
   

    НОВОСЕЛЬЕ

    Часть третья
   Печатается по тексту первой публикации со следующими исправлениями: "...он взялся за голову, сперва правой рукой, а там левой..." вместо "...он взялся сперва за голову, сперва правой рукой, а там левой..." (с. 236, строка 13 снизу); "ковы зависти" вместо "новые зависти" (с. 242, строка 7 снизу).
   Впервые опубликовано: ОЗ, 1846, No 5 (ценз. разр. - 30 апр., выход в свет - 2 мая 1846 г.), отд. VI, с. 1 - 12, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: Собр. соч. 1965-1967, т. VII.
   Автограф не найден.
   
   Предположение о принадлежности Некрасову рецензии на ч. III "Новоселья" и нескольких других рецензий из майской книжки "Отечественных записок" за 1846 г. впервые высказал П. Е. Будков в статье "Белинский и Некрасов о воспоминаниях Ф. Булгарина" (см.: Венок Белинскому. М., 1924, с. 277). Основанием для Будкова послужило заявление бывших сотрудников "Отечественных записок" - Белинского, Панаева, Некрасова - редактору журнала А. А. Краевскому о том, что "в майской книжке нынешнего (1846) года "Отечественных записок" большая часть "Библиографической хроники" написана г. Некрасовым" (СП, 1846, 25 нояб., No 266, с. 1063, где дана перепечатка рассылавшегося с городскими афишами листка под названием "По поводу "Нелитературного объяснения""). Впоследствии рецензия на "Новоселье" была ошибочно приписана Тургеневу и неоднократно включалась в издания его сочинений (см.: Тургенев И. С. Соч., т. XII. Л.-М., 1933, с. 50-66; ср.: Тургенев И. С. Полн. собр. соч., т. X. СПб., 1884, с. 259-282).
   В 1956 г. В. Э. Боград опубликовал второе обращение Белинского, Панаева и Некрасова к Краевскому - "Необходимое объяснение", где прямо сказано, что автор рецензии на ч. III "Новоселья" - Некрасов. Это свидетельство позволило исследователю вместо с рецензией на "Новоселье" с уверенностью атрибутировать Некрасову еще четыре рецензии, тесно связанные с рецензией на "Новоселье" и друг с другом (см.: наст. кн., с. 243-245).
   Альманах "Новоселье" (ч. I. СПб., 1833; ч. П. СПб., 1834; ч. III. СПб., 1846) - первое крупное книгоиздательское начинание А. Ф. Смирдина - имел целью объединить под одной обложкой писателей разных по направлению. Сама идея издания возникла в начале 1830-х гг. на обеде по случаю новоселья библиотеки и книжной лавки Смирдина на Невском проспекте, с чем связано и название альманаха (см.: Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция. М., 1928, с. 208-224; Смирнов-Сокольский Н. Книжная лавка А. Ф. Смирдина. М., 1957, с. 30-33).
   В первых двух частях "Новоселья" были опубликованы произведения таких писателей, как Пушкин, Жуковский, Крылов, Гоголь. Ч. III продолжала линию на объединение литераторов разных направлений: наряду с писателями в той или иной мере близкими "Отечественным запискам" (В. А. Соллогуб, Е. П. Гребенка, А. Н. Струговщиков, С. Ф. Дуров) здесь были широко представлены литераторы "старой реторической школы" (Ф. В. Булгарин, Н. В. Кукольник, П. А. Корсаков, В. Г. Бенедиктов, Н. И. Хмельницкий). К 1840-м гг., однако, эта линия и весь альманах выглядели уже явным анахронизмом.
   
   С. 227. "У меня есть приятель, которого я уважаю от души. - В рецензии Некрасова пересказ повести Соллогуба "Бал" чередуется с точным цитированием (Новоселье, ч. III, с. 1, 2, 4-6, 8-9, 12-15, 17-19). Повесть имеет подзаголовок "Из дневника Леонина" и посвящена Л. И. Арнольди, который, по предположению Л. А. Евстигнеевой, выведен в ней под именем "приятеля" (см.: Собр. соч. 1965-1967, т. VII, с. 451).
   С. 230-231. Бывало, повести г. Кукольника из времен Петра Великого читались жадно ~ прочел повесть из жизни итальянских художников. - В своем раннем творчестве Некрасов испытал влияние итальянских романтических повестей Кукольника (см. об этом: наст. изд., т. VII, с. 546-548). Противопоставление первых повестей Кукольника из эпохи Петра Первого, не лишенных исторической правды и познавательного значения, ого же ультраромантическим произведениям из итальянской жизни встречается у Некрасова и раньше (см.: наст. кн., с. 157). Это характерный мотив и в критике Белинского: "Мы уже не раз имели случай говорить, что талант г. Кукольника является весьма замечательным талантом в повестях, которых содержание заимствуется им из русского, особенно старого, быта, и что он оказывается совершенною бездарностью, хватаясь за изображение жизни, знакомой ему только из книг. Как бы только для того, чтобы оправдать наше мнение, неоднократно высказанное, г. Кукольник наполнил первый том своих "Повестей и рассказов" повестями и рассказами из времен Петра Великого; и теперь, словно с тою же целью, наполнил второй том своего сборника повестями и рассказами, сюжеты которых заимствованы им из итальянской жизни" (т. VIII, с. 7; ср. с. 92; т. V, с. 584; т. VII, с. 7-S и др.).
   С. 230. ...как говорит г. Голядкин-старший, просто случай вышел такой ... - Голядкин - персонаж повести Достоевского "Двойник" (1846). Точного соответствия словам "просто случай вышел такой" в повести нет, хотя мотив "случая" - один из постоянных мотивов "Двойника" (см., например: Достоевский, т. I, с. 373, 380).
   C. 231. "Умереть с голоду! ~ одну из благодетельных тайн своих..." - Цитируется повесть Н. В. Кукольника "Старый хлам" (Новоселье, ч. III, с. 25).
   С. 231. ...только "Иллюстрация", и в ней в особенности "Переписка)}, могут дать более ясное понятие о той новой, оригинальной манере писать, какую обнаруживает г. Кукольник с некоторого времени. - Имеется в виду развязный тон ответов на письма читателей и советов молодым авторам в постоянном отделе "Иллюстрации" - "Переписке". Отдел велся преимущественно самим редактором "Иллюстрации" Кукольником.
   С. 232. "Издалече увидел он странное зрелище. ~ не отдаст ли море Лиллы и Бетси". - Цитируется повесть Кукольника "Старый хлам" (Новоселье, ч. III, с. 61-62).
   С. 232-233. Бедные, они потчуют публику всё одним супом, - вначале суп, в середине суп, под конец суп ~ отсылаем к "Иллюстрации". - Эти строки высмеивают злобные нападки Кукольника на роман Достоевского "Бедные люди". В издевательской рецензии на альманах Некрасова "Петербургский сборник", где был опубликован первый роман Достоевского, Кукольник глумится над статьей Белинского "Мысли и заметки о русской литературе", а о "Бедных людях" отзывается как о романе, "который не имеет никакой формы и весь основан на подробностях утомительно однообразных <...>. Подробности да подробности в романе похожи на обед, в котором вместо говядины, соуса, жаркого и десерта - сахарный горошек. Оно, может быть, и сладко, может быть, и полезно, но в таком смысле, в каком подчивают сластями кондитерских учеников: чтоб поселить отвращение к сахарным произведениям" (Иллюстрация, 1846, 26 янв., No 4, с. 59). См.: Блинчевская М. "Бедные люди" или "Северная пчела"? - Неделя, 1971, 10 дек., с. 9. Эти строки в комментируемой рецензии - единственное печатное выступление Некрасова по поводу романа "Бедные люди", который он считал "чрезвычайно замечательным" (ПСС, т. X, с. 43). Как известно, Некрасов - литературный восприемник первого романа Достоевского: познакомившись с "Бедными людьми" в рукописи, он обратил внимание Белинского на это произведение (см.: Достоевский, т. XXV, с 28-31; ср.: Григорович, с. 87-90).
   С. 233. "Мой мячик" - статья г. Хмельницкого ~ с примесью добродушного философствованья на манер известного русского философа г. Галича... - Н. И. Хмельницкий (1789-1845) - драматург, автор легких стихотворных комедий. А. И. Галич (1783-1848) - философ, психолог, лицейский преподаватель Пушкина позже профессор С.-Петербургского университета.
   С. 234. "У помещика было заведено... - Здесь и далее цитируется повесть В. И. Даля "Русский мужик" (Новоселье, ч. III, с. 125-131, 135-138).
   С. 238. Статья "Два отрывка из записок о Риме"... - Ее неназванный автор - А. С. Норов (1795-1869), историк, поэт и видный чиновник, управляющий Министерством внутренних дел, впоследствии член Академии наук и министр народного просвещения (1854-1858).
   С. 238. Статья г. Булгарина "Поездка в Грузино в 1824 году"... - Грузино - имение генерала А. А. Аракчеева (1769-1834), временщика Александра I. В мемуарном очерке Булгарина холопская апологетика Аракчеева сочеталась с циничной реакционностью взглядов автора: "Наполеона я полюбил именно за то, что он оковал гидру французской революции и держал теоретиков на привязи. По мне там и хорошо, где нет воли страстям человеческим, где личность и имущество каждого гражданина ограждены законом и где сила блюдет за исполнением закона. В России живем мы тихо, смирно, без всяких потрясений, никого у нас не тронут понапрасну; а если иногда закон не так истолкован и исполнен, то виновны мы сами, ибо нам же вверено истолкование и исполнение законов" (Новоселье, ч. III, с. 209-210). И далее: "До конца своей жизни граф был ко мне милостив и радовался, когда появилась "Северная пчела". Соизволение на издание ее шло через его руки. Когда программа вышла в свет, он, встретив меня однажды на Невском проспекте, возвращаясь пешком домой из Государственного совета, изъявил мне свое удовольствие и сказал, что ждет с нетерпением первого нумера. Когда стали появляться в "Северной пчеле" статейки мои о нравах, он читал их и, встречая меня, всегда говорил шутя: "Коли, брат, руби! Истребляй крапивное семя!"" (там же, с. 220). Прибегая к своему обычному приему, Некрасов создает памфлет, направленный против Булгарина, умело пользуясь его собственным текстом.
   С. 238. ...никто пламеннее г. Булгарина не любит правды... - Имеется в виду обычная демагогия Булгарина, который, по его уверениям, любит "резать правду-матку" и страдает за это. Ср. у Белинского: "Г-н Булгарин - известный правдолюб. Так по крайней мере еженедельно провозглашает он сам себя через "Всякую всячину" <еженедельный фельетон Булгарина в "Северной пчеле">" (т. IX, с. 615). См. также фельетон Белинского ""Северная пчела" - защитница правды и чистоты русского языка" (там же, с. 371-377). "Северную пчелу" Белинский иронически называл "Правдолюбивой газетой".
   С. 238. ...как много замечательных в каком бы то ни было отношении людей, которые были друзьями г. Булгарина, - что ~ сочинитель доводит до сведения публики не ранее как тогда, когда знаменитый друг уже тлеет в могиле, безгласен и безответен... - Это стремление Булгарина "примазаться" к славе покойных знаменитостей Некрасов высмеял еще в начале 1840-х гг. в рассказе "Помещик двадцати трех душ" (см. об этом: наст. изд., т. III, с. 291). Ср. "Очерки литературной жизни" (наст. изд., т. VII, с. 373), а также свидетельство Белинского: "Сколько уже раз было замечаемо г. Булгарину, что он всегда дружится с мертвыми и становится приятелем отсутствующих" (т. IX, с. 610-611).
   С. 238. ...Пушкин, писавший ~ в одно время полемические статьи под псевдонимом Феофилакта Косичкина... - Этим псевдонимом подписаны две статьи Пушкина 1831 г., направленные против Булгарина: "Торжество дружбы, или Оправданный Александр Анфимович Орлов" и "Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем".
   С. 238. ...и почтенный мистер Пексниф... - Пексниф - герой романа Ч. Диккенса "Мартин Чеззльуит" (1844), лицемер, проповедник банальных истин.
   С. 239. "Не в темя я бит!" - Т. е. не дурак. Ср. у Даля: "И я в темя не колочен (т. е. не дурак)" (Даль В. Пословицы русского народа. М:, 1957, с. 431).
   С. 239. ...г. Булгарин написал о любви к отечеству целые томы ~ сделался сперва польским, а потом и русским литератором?" и проч. - Ср. аналогичное сопоставление "патриотических" излияний Булгарина с его собственной жизненной практикой перебежчика и предателя в рецензии Белинского на "Воспоминания Ф. Булгарина" (т. IX, с. 653-670). При этом Белинский, как и Некрасов, использует статью Полевого о "Воспоминаниях Ф. Булгарина", опубликованную в "Литературной газете" (1846, 2 февр., No 5, с. 42-47).
   С. 240. ...если б из "Парижских писем" ~ не было видно, что г. Греч находится теперь в Париже. - В литературных кругах циркулировали слухи, что соредактор Булгарина по "Северной пчеле" Н. И. Греч правит его не вполне грамотные сочинения.
   С. 240. Поэты-вкладчики следующие: гг. Венедиктов, Губер, Дуров, Слепушкин, Струговщиков и некто, скрывшийся под тремя звездочками и напечатавший в "Новоселье" отрывок из XXXIII песни Дантова "Ада". - Э. И. Губер (1814-1847) - поэт и переводчик; С. Ф. Дуров (1816-1869) - поэт-петрашевец, переводчик; Ф. Н. Слепушкин (1783-1848) - поэт; А. Н. Струговщиков (1808-1878) - переводчик немецкой поэзии и прозы, в 1840-1850-е гг. сотрудничал в "Современнике" Некрасова. Автор перевода из Данте - Е. В. Кологривова, печатавшаяся также под псевдонимом "Фан-Дим" (см.: Данченко В. Т. Данте Алигьери. Библиографический указатель переводов и критической литературы на русском языке. 1762-1972. М., 1973, с. 37). Некрасову принадлежит рецензия на роман Е. В. Кологривовой "Два призрака" (см.: наст. кн., с. 55-60).
   С. 241. Спящий в гробе мирно спи, Жизнью пользуйся живущий!.. - Цитата из баллады Жуковского "Торжество победителей" (1828).
   С. 241. Одно стихотворение г. Дурова ~ последний куплет, совершенно лишний, да еще и плохой. Впрочем, оно уже было напечатано в "Невском альманахе"... - Имеется в виду следующее четверостишие из стихотворения поэта Дурова:
   
   О род людской, как жалок ты,
   Кичась своим поддельным жаром!
   Ты глух - на голос нищеты
   И слезы льешь - перед фигляром.
   ("Новоселье", ч. III, с. 224)
   
   Утверждение, что стихотворение Дурова было опубликовано ранее в "Невском альманахе", вероятно, ошибка Некрасова. В "Невском альманахе на 1846 год" была напечатана статья Хмельницкого "Мой мячик", вошедшая также в ч. III "Новоселья". Дуров в сборнике "Невский альманах" печатался с 1847 г.
   С. 241... стихотворение г. Бенедиктова "Три искушения"... - Цитируется Некрасовым по "Новоселью" (ч. III, с. 71-72).
   С. 242. Те кудри черные... когда б отрезать их... - Со строфой о кудрях стихотворения Бенедиктова связано насмешливое замечание О. И. Сенковского в рецензии на альманах Некрасова "Первое апреля": "Ну-ка, господа! Попробуйте пораздуть немножко вот это? <...> Сделать из этой вещицы пародию? Посмотрим ваше искусство!" (БдЧ, 1846, т. 76, май, отд. VI, с. 23; ср.: там же, июнь, отд. VI, с. 35). Пародия Некрасова могла бы быть воспринята как прямой ответ на вызов Сенковского, если бы этому не противоречили соображения хронологического порядка: она создавалась до 30 апреля 1846 г. (дата цензурного разрешения майской книжки "Отечественных записок" за 1846 г.), а майская книжка "Библиотеки для чтения" с цитированной рецензией на альманах "Первое апреля" не могла выйти в свет до 1 мая 1846 г.
   С. 243. ...в "Новоселье" напечатаны драма С. А. Гедеонова "Смерть Ляпунова" и фламандская быль покойного П. А. Корсакова "Да здравствует покойник!" Драма вышла ~ отдельно... - С. А. Гедеонов (1815 или 1816-1878) - археолог и драматург, в 1867-1875 гг. - директор императорских театров. Речь идет об издании: Смерть Ляпунова. Драма в пяти действиях в прозе. Соч. С. А. Гедеонова (СПб., 1846). Рецензия на драму была написана Тургеневым и напечатана в "Отечественных записках" (1846, No 8, отд. VI, с. 88-96, без подписи). П. А. Корсаков (1790-1844) - писатель, редактор журнала "Маяк" (1840-1844).
   

    "РУССКИЙ КРЕСТЬЯНИН, ИЛИ ГОСТЬ С БОРОДИНСКОГО ПОЛЯ" Б. ФЕДОРОВА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ОЗ, 1846, No5 (ценз. разр. - 30 апр., выход в свет - 2 мая 1846 г.), отд. VI, с. 53-54, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Об авторстве Некрасова см.: наст. кн., с. 356-357.
   О Б. М. Федорове см. в рецензии Некрасова на роман этого автора "Князь Курбский" и в комментарии к ней (наст. кн., с. 129- 133 и 405-407).
   
   С. 243. Вы узнали русского крестьянина из статьи В. И.Даля, о которой мы говорили выше в разборе "Новоселья"... - Имеется в виду рецензия Некрасова, опубликованная в этой же книжке "Отечественных записок" (см.: наст. кн., с. 234-238).
   

    "СКАЗКА О МЕЛЬНИКЕ-КОЛДУНЕ, ХЛОПОТЛИВОЙ СТАРУХЕ, О ЖИДКАХ И БАТРАКАХ" Е. АЛИПАНОВА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ОЗ, 1846, No 5 (ценз, разр. - 30 апр., выход в свет - 2 мая 1846 г.), отд. VI, с. 54, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Об авторстве Некрасова см.: наст. кн., с. 356-357.
   Е. И. Алипанов (1800-1860) - поэт-самоучка, крепостной, затем вольноотпущенник, автор книг "Стихотворения" (1830), "Басни" (1831), водевиля "Ханский чай" (1835) и рецензируемой сказки; крестьян изображал слащаво-идиллически. В его типографии был напечатан первый сборник стихотворений Некрасова "Мечты и звуки". Об Алипанове см.: Гроссман Л. Поэты крепостной поры. М., 1926, с. 12-73; Розанов И. Литературные репутации. М., 1928, с. 81-103.
   

    "КРАСНОЕ ЯИЧКО НА СВЕТЛОДНЕВНЫЙ ПРАЗДНИК" И. Д.
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано: ОЗ, 1846, No 5 (ценз. разр. - 30 апр., выход в свет - 2 мая 1846 г.), отд. VI, с. 54, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Об авторстве Некрасова см.: наст. кн., с. 356-357.
   

    "НЕИЗВЕСТНЫЙ ОСОБА" Н. ЧЕРНЯЕВА
   
   Печатается по тексту первой публикации.
   Впервые опубликовано ОЗ, 1846, No 5 (ценз. разр. - 30 апр., выход в свет - 2 мая 1846 г.), отд. VI, с. 54, без подписи.
   В собрание сочинений впервые включено: ПСС, т. IX.
   Автограф не найден.
   
   Об авторстве Некрасова см.: наст. кн., с. 356-357.
   Николай Черняев - купец-шарлатан; открыл "Санкт-Петербургскую любопытную контору" для распространения гороскопов (см.: СП, 1846, 18 мая, No 110), просуществовавшую, впрочем, очень недолго: в "Ведомостях санктпетербургской городской полиции" (1846, 22 мая, No 112) было официально объявлено о закрытии конторы Черняева и привлечении его к судебной ответственности. Рецензируемое издание вышло в виде различных гороскопов, напечатанных на отдельных полулистах.

...

It is unnecessary to say that Mr. Adams deals with the art of the Middle Ages after this fashion: he is not of those who would determine every element in art from its material antecedents. He realizes very fully that its essential element, the thing that differentiates it from the art that preceded and that which followed, is its spiritual impulse; the manifestation may have been, and probably was, more or less accidental, but that which makes Chartres Cathedral and its glass, the sculptures of Rheims, the Dies Irae, Aucassin and Nicolette, the Song of Roland, the Arthurian Legends, great art and unique, is neither their technical mastery nor their fidelity to the enduring laws of all great art,--though these are singular in their perfection,--but rather the peculiar spiritual impulse which informed the time, and by its intensity, its penetrating power, and its dynamic force wrought a rounded and complete civilization and manifested this through a thousand varied channels.

Greater, perhaps, even than his grasp of the singular entirety of mediaeval civilization, is Mr. Adams's power of merging himself in a long dead time, of thinking and feeling with the men and women thereof, and so breathing on the dead bones of antiquity that again they clothe themselves with flesh and vesture, call back their severed souls, and live again, not only to the consciousness of the reader, but before his very eyes. And it is not a thin simulacrum he raises by some doubtful alchemy: it is no phantasm of the past that shines dimly before us in these magical pages; it is the very time itself in which we are merged...