Николай Алексеевич Некрасов — певец народной доли. Не было такой жизненной ситуации, драматического поворота в судьбе народа, на которые бы не откликнулся поэт, не запечатлел в своей лирике. Уже в раннем стихотворении 1845 года “В дороге” проявились основные черты поэзии Некрасова: пристальное внимание к нуждам простолюдина, лиризм и горький юмор, временами переходящий в сатиру и даже в сарказм. Стихотворение “В дороге” открывается нехитрым диалогом седока с ямщиком. Слово “скука” несколько раз повторяется: седоку, явно барину, скучно потому, что не знает он настоящих трагедий, равнодушно просит спеть про “рекрутский набор и разлуку”, то есть не затрагивают его страдания крестьян. И только в итоговых строках мы ощущаем, что даже на такого человека подействовала история ямщика. А история проста: жену его смолоду воспитывали в барском доме наравне с барышней. Очевидно, что господа девушку любили, но просто не подумали, что, дав ей дворянское воспитание, они не дадут ей дворянского положения, крепостной она и останется, ее лишь на время “выдернули” из привычной среды. Стихотворение не отличается развернутыми характеристиками, подобная ситуация была нередка, поэтому автор лишь намечает основу конфликта, остальное читатели прекрасно знали по происходящему вокруг. Барышня вышла замуж и уехала, барин захворал и умер, “сиротинкой оставивши Грушу”. Через месяц приехал зятек... В самом лексическом подборе слов чувствуется авторское отношение к повествованию: “сиротинкой”, “Грушу”, “зятек”. Нового помещика не интересуют чувства подвластных крестьян, он руководствуется сиюминутными настроениями и решениями. Девушку он отослал на село и выдал замуж. Воротил он ее на село - Знай-де место свое ты, мужичка!.. Как на грех, девятнадцатый год Мне в ту пору случись... посадили На тягло — да на ней и женили... Здесь поэт еще не отошел от натуралистических приемов — много просторечных слов и оборотов, позже он будет избегать этого. Грустна повесть ямщика, не понимающего, за что наказан он, да и его жена в общем-то ни в чем не виновата, разве что только рождением да горькой долей крепостной. Погубили ее господа, А была бы бабенка лихая! Настоящая драматическая повесть открывается перед барином и читателем. Ямщику невдомек, а нам понятно, почему гибнет его жена. Причина не в тяжелой и непривычной крестьянской работе, а в попрании человеческого достоинства, которое пытались в ней растоптать. И горькой иронией звучат слова седока, иносказательно объясняющие авторскую позицию. Он полностью на стороне своих обездоленных героев. Пока он только слушает их, чтобы узнать беды и чаяния родного народа, но вскоре увидит и путь к народному счастью, пусть очень длинный и тернистый, но единственно верный. А сейчас только горькая усмешка, едва скрывающая слезы сострадания, звучит в последней строке стихотворения.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
...
"Малон умирает" явно идет дальше. Бредущий становится здесь обреченным, а в запасе у пространства, где он приговорен бродить, нет ни города с сотнями улиц, ни открытого горизонта с кромкой леса или моря, которые нам еще даровал "Моллой". Есть лишь комната, кровать, есть палка, с помощью которой умирающий придвигает и отталкивает предметы, расширяя круг своей обездвиженности, а главное - есть карандаш, который этот круг еще больше расширяет, превращая отмеренное пространство неподвижности в бесконечное пространство слов и историй. Малон, как и Моллой, - это имя и образ. Но это еще и череда рассказов, только эти рассказы уже не держатся сами собой. Рассказанные вовсе не для того, чтобы читатель в них поверил, они тут же разоблачают всю свою искусственность надуманных историй: "Теперь-то я знаю, чем займусь... На сей раз это игра, и я буду играть... Думаю, я сумею рассказать четыре истории, каждая на свою тему". Для чего эти ненужные истории? Чтобы хоть чем-нибудь обставить пустоту, куда Малон, как он чувствует, вот-вот сорвется; из страха перед пустым временем, которое грозит перейти для него в бесконечное время смерти; чтобы помешать этому пустому времени высказаться, а единственная возможность принудить его к молчанию - это заставить его рассказывать, рассказывать что угодно, к примеру какую-то историю. Поэтому книга теперь - разновидность открытого надувательства; отсюда скрипучие компромиссы, которые нарушают ее ход, это нагромождение уловок, среди которых теряется опыт, поскольку истории остаются всего лишь историями, и их блеск, их саркастическая сноровка, все, что придает им форму и занимательность, как раз и отделяет их от умирающего Малона, отделяет от времени его смерти, привязывая к обычному времени повествования, которому мы не верим и до которого нам тут и дела нет, поскольку мы ждем события куда более важного...
