Должен, как могу и как умею, не переставая. Нас мало, нас можно пересчитать по пальцам. А где мало служащих, там нельзя проситься в отпуск, даже на короткое время. Нельзя и не принято...
- Беги скорей на село, проси их ко мне, да не слушай никаких отговорок. - Я уж их звал, сударь, и они сейчас будут, - пробормотал сквозь зубы Андрей...
Николай Алексеевич Некрасов — поэт небывалой совестливости, горькой иронии и пронзительной боли. Его поэзия жива народным духом, чаяниями и страданиями людей. Поэзия Некрасова отражала правду жизни, оттого так горько говорит автор о своем народе. Стихотворение “Родина”, написанное в 1846 году, отражает настроение молодого человека, с честной и доброй душой, взглянувшего вокруг умными и внимательными глазами. Мало утешительного видит патриот в окружающей жизни. И вот они опять, знакомые места, Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста, Текла среди пиров, бессмысленного чванства, Разврата грязного и мелкого тиранства. В этих строках отчетливо звучит позиция автора по отношению ко всему происходившему и происходящему сейчас. Он не только обвиняет “отцов” за их “тиранство”, “разврат”, “чванство”, но признается и в своем недостойном житье: он не в силах был противостоять среде. Ненависть в душе постыдно притая, Где иногда бывал помещиком и я... Автор обозначает основное зло — крепостное право: безраздельное распоряжение себе подобными. Это уже грех — владеть людьми и эксплуатировать “крещеную собственность”. Вседозволенность рождает в одних звериные инстинкты, но в других, лучших людях, — желание изменить окружающую жизнь, так не похожую на человеческую. Где рой подавленных и трепетных рабов Завидовал житью последних барских псов. И опять обращение к женской доле, теперь уже матери, а затем и сестры, мало отличающейся от рабской. Еще тяжелее было культурным и воспитанным женщинам терпеть ежедневное попрание достоинства от грубого и себялюбивого “спутника жизни”, держащего своих крепостных девушек в наложницах. Ты жребий свой несла в молчании рабы... Но знаю: не была душа твоя бесстрастна; Она была горда, упорна и прекрасна... Становится понятно и оправдано то злорадство, которое охватывает лирического героя при виде всеобщего запустения и разрухи. Он надеется, что вместе с завалившимся набок домом, срубленным бором и ушедшим в небытие хозяином, который “всех собой давил” и один дышал свободно, уйдет и страшное время, ведь должно же что-то измениться... Но не так-то просто все в человеческой жизни. Автор это прекрасно понимает: Проклятьем на меня легло неотразимым. Горечь, боль и тоска слышатся в этом стихотворении. Автор не видит существенных перемен, на которые мог бы рассчитывать. И еще хочется обратить внимание на одну особенность этого стихотворения и лирики Некрасова в целом. Не следует считать “я” обязательно авторским, это может быть и голос его лирического героя, и собирательного образа, и личным “я”, но чаще это синтез всех этих голосов. Именно поэтому они звучат так пронзительно, доходят до сердца и души читателя.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Our pockets were full of deng, so there was no real need from the point of view of crasting any more pretty polly to tolchock some old veck in an alley and viddy him swim in his blood while we counted the takings and divided by four, nor to do the ultra-violent on some shivering starry grey-haired ptitsa in a shop and go smecking off with the till's guts. But, as they say, money isn't everything. The four of us were dressed in the height of fashion, which in those days was a pair of black very tight tights with the old jelly mould, as we called it, fitting on the crotch underneath the tights, this being to protect and also a sort of a design you could viddy clear enough in a certain light, so that I had one in the shape of a spider, Pete had a rooker (a hand, that is), Georgie had a very fancy one of a flower, and poor old Dim had a very hound-and-horny one of a clown's litso (face, that is). Dim not ever having much of an idea of things and being, beyond all shadow of a doubting thomas, the dimmest of we four. Then we wore waisty jackets without lapels but with these very big built-up shoulders (`pletchoes' we called them) which were a kind of a mockery of having real shoulders like that. Then, my brothers, we had these off-white cravats which looked like whipped-up kartoffel or spud with a sort of a design made on it with a fork. We wore our hair not too long and we had flip horrorshow boots for kicking. "What's it going to be then, eh?" There were three devotchkas sitting at the counter all together, but there were four of us malchicks and it was usually like one for all and all for one. These sharps were dressed in the heighth of fashion too, with purple and green and orange wigs on their gullivers, each one not costing less than three or four weeks of those sharps' wages, I should reckon, and make-up to match (rainbows round the glazzies, that is, and the rot painted very wide)...
