Кончиной кроткого владыки пораженный, Восплачь и возрыдай, зверей собор почтенный! Се царь, премудрейший из всех лесных царей, Достойный вечных слёз, дост..
"You are lucky to have any thing finished," he rejoined. "Since Hazard got here every thing is turned upside down; all the plans are changed...
Поместье Опальского было верстах в пятнадцати от деревушки Дубровина; часа через полтора он уже ехал лесом, в котором жил Опальский. Дорога была узкая и усеяна кочками и пнями...
Потап Иванович Лоскутков, ростовщик.
Лиза, его дочь.
Иван Федорович Налимов, влюбленный в Лизу,
Неизвестный господин.
Издатель.
Краснохвостов.
Акулина Степановна.
Ростом ахов.
Подзатыльников, приказчик без места.
Слуга.
Театр представляет комнату ростовщика, загроможденную шкафами и разного мебелью; на шкафах несколько штук столовых часов, множество подсвечников и проч.; на стульях неубранные платья, в углу ружья, на полу тюки и т. д.
Явление 1
Лоскутков и Налимов.
Налимов. Так вы решительно отказываете мне в руке вашей дочери?
Лоскутков. Я? Сохрани меня бог! Да лучшего жениха для моей дочери я никогда не желал! Только...
Налимов. Только, Потап Иваныч...
Лоскутков. Только будем говорить откровенно, как благородные люди.
Налимов. Говорите.
Лоскутков. Вы хотите, чтоб я отдал за вас мою дочь? Ну хорошо... то есть чтоб я отдал вам ее совсем, как следует, и до нее не касался, никакой от нее пользы не получал... Хорошо... Я знаю, вы человек благородный,— вам, когда пятнадцать лет пройдет, пряжку за беспорочную службу дадут... да как же вы хотите, чтоб я отдал вам ее безо всего?
Налимов. Помилуйте, если вам угодно будет дать что-нибудь в приданое... я за особенное счастие почту...
Лоскутков. Та! та! та! Вот тут-то и запятая! А я говорю, не угодно ли вам будет что-нибудь подарить... так... в знак родственного расположения.
Налимов (всплеснув руками). Господи! В первый раз слышу такие слова от благородного человека! (В сторону.) Ракалия! (Громко.) Все отцы еще награждают приданым дочерей своих.
Лоскутков. Мне дела нет до других отцов. Пускай себе хоть всё дочерям отдадут, а сами по миру ходят, а я вот как рассуждаю... вы теперь нанимаете кухарку... человека, что ли... ну, холостой человек — может, и другие расходы есть. Берете у меня дочь — женитесь... натурально, делаете приобретение... А? сочтите-ка, сколько у вас останется г. барышах от того, от другого... Э? Можете даже кухарки не нанимать... я уж о других расходах не говорю... А мне ничего... я бедный человек... кормил, поил ее... Знаете, у ней всегда такой аппетит, фунта по четыре хлеба на день съедала... ей-богу, как благородный человек. Уж не знаю, в кого она такая уродилась... Я совсем, кроме луку н хлеба, ничего не люблю, а жена-покойница даже лук роскошью называла...
... разводя мыльный порошок, как требуется по инструкции, с любезной улыбкой снова разъясняю хозяевам устройство стиральной машины, а потом включаю ее и, моя руки, вежливо выслушиваю беспомощный лепет хозяина о технике, а он счастлив, полагая, что я принимаю всерьез его технические познания. Зато потом, когда я подаю ему на подпись бумажку, где значится, сколько времени я потратил на ремонт и сколько километров мне пришлось проделать до места аварии, хозяин в большинстве случаев не очень вникает в суть дела, и я преспокойно сажусь в машину и отправляюсь по новому вызову. Я работал по двенадцать часов в сутки, включая воскресенья; иногда встречался с Вольфом и с Уллой в кафе "Йос"; по воскресеньям ходил на вечернюю мессу, обычно опаздывая, и с тревогой старался угадать по жестам священника, не приступили ли уже к освящению даров, облегченно вздыхал, если оно еще не начиналось, затем устало опускался на первую попавшуюся скамью и порою засыпал, просыпаясь лишь тогда, когда звонил причетник. Временами я ненавидел себя самого, свою работу, свои руки. В тот понедельник я с утра чувствовал себя усталым; меня ожидало еще шесть вызовов с воскресенья, и я слышал, как хозяйка ответила в передней по телефону: - Хорошо, я передам ему! Сидя на постели, я курил и думал об отце. Я представлял себе, как он шел вечером по городу, чтобы отправить письмо с поездом, который останавливался в Кнохта в десять часов; я видел, как он проходил по площади мимо церкви, потом мимо дома Муллера, через узкую аллею, обсаженную кривыми деревьями; как, чтобы сократить себе путь, открывал большие ворота и темной подворотней проходил во двор гимназии, подымая взгляд к окнам своего класса на желтой стене школьного здания; как он обходил дерево посредине двора, от которого всегда несло мочой собаки швейцара; я видел, как отец отпирал маленькую калитку, - ее обычно отворяли по утрам от семи пятидесяти пяти до восьми, когда к ней устремлялись иногородние ученики с вокзала напротив школы...
