- "Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты еще в запрошлом л..
.. Нет, дело не в том, чтобы всякий характер, в романе ли, в драме ли, непременно развивался, выказывал в ..
Поместье Опальского было верстах в пятнадцати от деревушки Дубровина; часа через полтора он уже ехал лесом, в котором жил Опальский. Дорога была узкая и усеяна кочками и пнями...
«Петербургский ростовщик», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Забракованные», закладка на странице 10 (прочитано 19%)
Николай Алексеевич Некрасов
Что? Что? Ты еще грубишь... Ах ты, капризшща! вот еще!.. Да ты бы теперь по миру таскалась нищая! Поят, кормят ее...
Василиса. Платье новое недавно еще папаша подарил... Белоручка!
Любовь. Колода неповоротливая!
Бросаются к ней обе; Любовь вырывает перчатки; Василиса — башмаки.
Любовь. Надобно выбрать перчатки... На прошлом балу у меня... я так сконфузилась: вдруг лопнула левая перчатка...
Василиса (рассматривая башмаки). Ну так и есть!.. Те были малы... у меня на другой день все ноги раздуло... а эти велики... Дуняша! Поди скажи скорей, чтоб сходили за башмачником.
Дуняша быстро уходит.
Этот папаша совсем об нас не заботится: гадкого башмачника прислал... Только возится всё с своими откупами! Ох, уж дал бы бог поскорей вырваться из этого проклятого дому!
Любовь. Да пора... ведь уж тебе, кажется, двадцать шесть лет; еще год-другой — так и не вырвешься. Капризничала... всё думала выйти за графа... за барона... куда какая красавица... а теперь и какому-нибудь жениху была бы радехонька!
Василиса. Разве Виктор Иванович какой-нибудь жених?
Любовь (хохочет). Да с чего ты взяла, что он на тебе женится?..
Василиса. Он еще вчера мне говорил, что меня обожает... и так всё на меня смотрел... ах! У него такая приятная улыбка... Как он хорошо говорит!
Любовь. Дура! Он над тобой смеялся, а ты и поверила... Уж скорей, если на то пошло, так он в меня влюблен... да только я еще подумаю...
Василиса. Рассказывай... а я так знаю свое... Он даже мне сказал вчера: "...А знаете ли что, Василиса Степановна?.. я ведь, пожалуй, говорит, на вас женюсь... Ну что краснеете?.. потупили глазки... а? махнем-ка?" — а сам книгу в руках вертит... Раскланивается... подает мне книгу и говорит: "Прочтите эту страничку-с, Марлинский, отличнейший сочинитель..." Я взглянула — тут целые пять строк подчеркнуты карандашом... вот ей-богу... Я прочитала и так даже покраснела... "Я должен или обладать вами — или пистолет решит мою участь. Решите!"
Любовь (в сторону). Неужели она правду говорит? (Громко). Смотрите, какую чепуху наплела... хоть бы и умной!.. ха-ха...
Василиса. А вот не чепуха! Хочешь, книгу сейчас покажу... (Кричит.) Дуняша! Уж нечего тут толковать: он на мне женится. Вот видишь, поскорей тебя жениха нашла!
Любовь. Поскорей! А Викентий-то Александрыч!.. Да он вот полгода за мной ухаживает.
Василиса. Штафирка-то! Рябчик, как Виктор Иванович ни скажет. (Глупо смеется.) ...Ах, милашка!.
... Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Хозяйку углов захватили еще два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к ее углу близко. Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашел и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. "Очень уж здесь холодно", — подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошел из подвала. Он еще бы и раньше пошел, да все боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу.
Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется — никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь — господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика.
Вот и опять улица, — ох какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету-то! А это что?..
