Я лежу в кибитке. Звон почтового колокольчика, наскучив моим ушам, призвал наконец благодетельного Морфея {Мор..
Долго еще, читая подобную статью, будет она спрашивать: уж не насобственном ли авторитете основывается пишущий и можно ли ему в подобномслучае верить?..
Бурлеск становится последним убежищем инстинкта самосохранения. Однако мне бы хотелось предупредить читателя, мало знакомого с моей манерой ..
«Петербургский ростовщик», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Забракованные», закладка на странице 10 (прочитано 19%)
«Драматический отрывок без заглавия», закладка на странице 10 (прочитано 75%)
«Шила в мешке не утаишь - девушки под замком не удержишь», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Вот что значит влюбиться в актрису!», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Дедушкины попугаи», закладка на странице 10 (прочитано 47%)
«Материнское благословение, или Бедность и честь», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Кольцо маркизы, или Ночь в хлопотах», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Николай Алексеевич Некрасов
Жиломотов (особо). Ой-ой-ой...
Столбиков (особо.) Ага, Макар Тимофеич трясется! ага! есть-таки человек, кого и он боится!..
Петигорошкин (осматривая комнату). Ого! в комнатке-то довольно пустенько... изрядно обнажена ото всех уборов... Гм! странно, что в таком богатом имении дом древней дворянской фамилии голехонек! куда бы всё это подевалось? ась?
Жиломотов (в замешательстве). Как ненужные вещи... чтоб нарочно не портились... так спрятаны...
Петигорошкин. А! понимаю... спрятаны в надлежащее место... (Снимая перчатки и шейную повязку ) Ох, батюшка Макар Тимофеич!.. знаю, сударик, всё! я ведь не то что прежние... Я помню свою обязанность...
Вносят чай на богатом подносе и подают ему.
Защищать угнетенных сирот и оберегать их имущества от разорения... надо помнить совесть, батюшка!.. (Пьет чай с кренделями.) Чтоб и маленькая сиротская крошка без нужды не тратилась... (Кладет в рот большой кусок кренделя.) И всё попечение... надо больше... обращать на сироту... чтоб он ни в чем не терпел нужды... (Берет сухари, крендели и кладет еще себе в чашку.)
В ком совесть есть, душа и бог,
Тот не возьмет сиротских крох,
Кто понимает сиротство,
Тому не нужно ничего!..
(Берет сахар и кладет в чашку.)
А кто сиротское берет,
Тот в ад кромешный попадет!..
(Пьет и ест вместе.)
Кто ж объедает сироту,
Уподобляется скоту!
(Слуге.) Подай мне еще чашку, да с ромом... (Жиломотову.) Да, сударик, грех смертельный, когда мы о них не заботимся. (Грозит.)
Жиломотов. Помилуйте, кажется, я...
Петигорошкин. Всё, батенька, знаю!.. мне все беспорядки, все ваши злоупотребления открыли... пожалуй-ка, сударик, отчеты; я все книги сам пересмотрю... знаю, батенька, как вы содержите и малолетнего наследника; всё знаю! ему теперь шестнадцать лет, а чему и где он учился? а? я его сам проэкзаменую.
Тут Жиломотов машет рукой, чтоб все вышли, и когда Столбиков тоже хочет уйти, Петигорошкин оборачивается.
Жиломотов (особо). Ну, этого недоставало! (Тихо Столбикову.) Спрячься от него...
Петигорошкин. А? куда это, сударик, ты его выпроваживаешь? это что? останься, душенька, останься, мы побеседуем...
Поверенный кладет подле Петигорошкина книги и бумаги.
... Открывающим (забвение) движением мы поворачиваемся к тому, что избегает (смерти), как если бы единственное достоверное приближение этого недостоверного события принадлежало забвению. Забвение, смерть: отклонение без условий. Настоящее время забвения определяет беспредельное пространство, где в-место присутствия возвращается смерть.
Удерживаться в той точке, где слово, средоточа забвение в своем рассеивании, позволяет ему прийти к себе.
Большое заточение
Желание в отношении забвения, предварительно вписанного за памятью, не способного припоминать и всегда предшествующего и стирающего опыт следа, есть такое движение, исключаемое и этим обозначаемое как самому себе внешнее, которое требует таким образом опыта никогда не проартикулированного: непроартикулированного. Однако именно эта непроартикулированность внешнего (запредельного) предлагается, по-видимому, в той самой закрытой структуре, которая создает из интернирования структуру и из структуры интернирование, когда сказанное (определенной культуры) отстраняет, отклоняет, запрещает превосходящее его (предел). Закрытие внешнего (запредельного), установление его в ожидаемую или исключительную интериоричность (во внутреннее) — такова требовательность, ведущая общество, или мимолетный разум, к существованию безумия, к осуществлению его возможным.
Требовательность, ныне ставшая нам почти ясной благодаря книге Мишеля Фуко, в самой себе книге необычайной, богатой, настойчивой и почти безрассудной своими неизбежными повторениями (речь шла о докторской диссертации, и мы присутствовали в тот знаменательный час Университета и безрассудства*). Прежде всего напоминаю, какая в этой книге выражена маргинальная идея: не так история безумия, как набросок того, что было бы “историей пределов — тех свершенных и вмиг неизбежно позабытых неясных жестов, коими культура отбрасывает то, что для нее будет Внешним”...
